Александр I и Елизавета Алексеевна. Худ. П. Кросси. После 1807 года

Императрицу Екатерину II особо занимала история Дома Романовых, и в первую очередь проблема престолонаследия. Шли годы, но от своей заветной идеи – отрешить Павла от видов на Престол - она не отказывалась, до самой смерти. Она вела себя так, как будто Павла не существовала вообще; ну жил там где-то в Гатчине несмышленый младенец, какой с него спрос. Ни один вопрос государственной важности с ним не обсуждала, и ни к каким делам государственным не допускала. Пусть там марширует со своими гвардейцами, и того с него довольно!

Самолично Екатерина II решала и вопрос о женитьбе своих внуков Александра и Константина; мать и отец к этому делу никак причастны не были. Для Александра Императрица подобрала «пристойную» партию в Германии, в Доме Баденском. Ей приглянулась тринадцатилетняя принцесса Луиза (Луиза-Мария-Августа, 1779-1826), которая в октябре 1792 года, в сопровождении небольшой свиты и своей младшей сестры, прибыла из Карлсруэ в Петербург. Жениху в тот момент едва минуло пятнадцать лет, но всемогущая бабушка не считала столь юный возраст препятствием для брака. Принцесса всем при Дворе понравилась, но больше всех Императрице. Когда они стояли рядом, Александр и Луиза, то Екатерине казалось, что перед нею Амур и Психея.

Отца и мать познакомили с будущей невестой сына через три дня по прибытии Луизы в Петербург. Павел был отменно любезен, а Мария Фёдоровна осыпала принцессу ласковыми словами, вела себя с ней, как с дочерью. Однако Елизавета дочерью не стала и Мария Фёдоровна в том совсем не виновата.

В мае 1793 года «Психея» перешла в Православие и стала Великой княжной Елизаветой Алексеевной. В сентябре 1793 года справили пышную свадьбу. Венчание состоялось в церкви Зимнего Дворца; его описала графиня В.Н. Головина в своих «Записках». «После свершения обряда венчания Великий князь и княгиня спустились, держась за руки. Великий князь Александр преклонил колено перед Императрицей, чтобы поблагодарить её, но она подняла его, обняла и поцеловала со слезами. Такую же нежность Государыня выказала и по отношению к Елизавете. Потом они подошли к Великому князю-отцу и Великой княгине-матери и поцеловали их… Великий князь Павел был глубоко растроган, что очень удивило всех».

Удивление было вполне обоснованным: до последнего момента было неясно, будут ли присутствовать на брачной церемонии родители жениха. Павел Петрович был возмущен и оскорблен до глубины души тем пренебрежением, которым его удостоили: все переговоры о браке велись за его спиной, и он только отрывками и от случайных лиц узнавал подробности предстоящих событий. Он уехал в Гатчину и не собирался возвращаться в Петербург. Мария Фёдоровна была в отчаянии. Она продолжала придерживаться старой тактики: отступать, уступать и даже переступать через собственное достоинство, лишь бы не вызывать гнева той, которая может сделать с ними всё, что пожелает. На помощь была привлечена Екатерина Нелидова, и только тогда удалось уговорить Павла переменить решение. Железная логика Екатерины Ивановны была неотразима. Цесаревич присутствовал на свадьбе и вёл себя безукоризненно.

Павел Петрович и далее сохранял трогательное и внимательное отношение к Елизавете, хотя она приходилась племянницей его первой жене Наталье Алексеевне. Граф Ф.Г. Головкин (1766-1823) – камер-юнкер при Дворе Екатерины, которого одно время прочили даже на роль «фаворита», был посвящен во многие закулисные истории, а потом написал книгу «Двор и Царствование Павла I. Портреты, воспоминания и анекдоты». Ничего существенного в своём труде он потомкам не рассказал; в основном это - пересказ придворных слухов и сплетен, известных со слов и других современников.

По поводу отношения свекра к невестке Головкин написал: «Император Павел I, под предлогом, что она ему напоминает его первую жену, питал к ней (Елизавете – А.Б.) более чем отеческие чувства и в минуты досады на сына высказывал ему слишком ясно, что он недостоин столь совершенной жены». То, что подобные мысли Павел Петрович высказывал и такие чувства демонстрировал – правда, но не вся. Это отношение со временем принципиально изменилось, и отнюдь не по причине «необузданности» характера Самодержца.

Павел Петрович ничего не забывал, но умел прощать. Он ни в чём предосудительном не подозревал Луизу-Елизавету. Маленькая девочка, такая одинокая и беспомощная, вызывала сочувствие, и рыцарской натуре Павла хотелось её охранять и защищать от всех напастей. Ореол романтического рыцарства, характеризующий отношение Павла к Елизавете, через несколько лет улетучился без следа. Павел увидел в ней скрытную и порочную особу, ну почти ту же картину, которую когда-то явила недоброй памяти первая жена – Наталья Алексеевна…

Итак, брак, волею Императрицы и скроенный по её замыслу, состоялся, однако семьи не возникло. Здесь Екатерину ждал грандиозный и полный провал, хотя она рассчитывала совершенно на иное. В августе 1792 года, имея в виду грядущую женитьбу внука Александра, Екатерина писала Гримму: «Всему есть время, по словам Соломона. Сперва мой Александр жениться, а там, со временем, и будет коронован со всевозможными церемониями, торжествами и народными празднествами. О, как он сам будет счастлив, и как с ним будут счастливы другие!».

Императрица женила юного Александра на пятнадцатилетней Елизавете, потому, что «так было надо», потому, что это отвечало её видам, тешило её тщеславие. Брак Александра являлся важнейшим элементом её замысла по отстранению Павла от престолонаследия. Александр должен быть вполне самостоятельным, иметь семью и детей и тогда наступит тот час, когда Екатерина публично, Манифестом, оповестит Россию и мир, о том, что её старший внук примет бразды правления в Империи. Но всё пошло с самого начала не по-задуманному.

Екатерина женила ведь еще почти детей! Уместно напомнить, что речь идёт о XVIII веке, когда никакой «акселерации» не существовало в помине, а сами новобрачные были ещё несовершеннолетними людьми. Императрица самоуверенно полагала, что может повелевать не только судьбами и жизнями людей, но и их чувствами. Эта мания величия дорого обошлась Александру и Елизавете, и стоила многих переживаний Павлу Петровичу и Марии Фёдоровне.

В день приезда Баденского семейства в Петербург 31 октября 1792 года, Императрица писала своему конфиденту Гримму: «Сегодня вечером ждём двух Баденский принцесс, одну 13-ти, другую 11-летнюю. Вы, конечно, знаете, что у нас не женят так рано, и это сделано про запас для будущего, а покамест они привыкнут к нам и познакомятся с нашими обычаями. Наш же малый (Александр – А.Б.) об этом не помышляет, обретясь в невинности сердечной, а я поступаю с ним по-дьявольски, потому что ввожу его во искушение».

Циничное игривое признание не являлось только словесным оборотом, «шуткой во французском вкусе», которые Екатерина так любила и которыми пересыпаны ее письма Вольтеру и Гримму. Она искушала юные натуры сознательно, беззастенчиво играла судьбами и жизнями даже близких людей; это было своего рода человеческое жертвоприношение на языческий алтарь, имя которому – «Екатерина Великая».

Исходя из личного опыта, она должна была прекрасно понимать, что династические браки, «равноправные брачные союзы», сплошь и рядом разрушают счастье и жизнь тех, кто стал заложником своего высокого происхождения. Екатерина сама была выдана замуж в шестнадцать лет за семнадцатилетнего Великого князя Петра Фёдоровича, которого не знала, и которого не только не полюбила, но и возненавидела. Потом она писала о себе, что была в то время «наивна и глупа». Тогда, почему же её еще более юный внук был способен стать мужем и отцом семейства, при том, что он жениться не хотел, о женитьбе не помышлял, а свою «суженую» первоначально воспринял как девочку-чужестранку? Ответа нет; Императрица его нам не ставила.

Известно только, что мать Александра Великая княгиня Мария Фёдоровна умоляла Екатерину повременить с браком, уверяла, что в столь юном возрасте брак не может стать счастливым. Императрица и слышать ничего не хотела, что не соответствовало ее видам. В конечном итоге, увы!, Мария Фёдоровна оказалась пророчицей…

После свадьбы юные Александр и Елизавета вели себя так же, как и до свадьбы. Гуляли вместе, музицировали, вели беседы в узком дружеском кругу. И всё. Не складывалось ни душевной, ни физической близости. Свадьба состоялась 28 сентября 1793 года и уже с конца зимы 1793-1794 годов многие при Дворе начали пристально вглядываться в облик юной Великой княгини Елизаветы Алексеевны, надеясь отыскать хоть малейшие признаки изменений в очертании девичьего стана, свидетельствующие о грядущем материнстве. Но ничего не происходило; к лету 1794 года стало очевидным, что Елизавета в обозримом будущем матерью становиться не собирается. Екатерина была раздосадована; она рассчитывала на иной ход событий.

И тут вдруг у юной княгини появляется, не скрывающий на публике своих чувств, пылкий поклонник, и некоторые влиятельные придворные начинают ему усиленно содействовать. Этим «Ромео» оказался…. Последний фаворит Екатерины II Платон Зубов! Сразу же возникли разговоры, что «страсть» фаворита Императрицы была, так сказать, санкционирована Екатериной, без соизволения которой «Платоша» и пальцем шевельнуть не мог. Екатерина любила Зубова и остро переживала приступы его «невнимательности». Она ревновала его даже к своим горничным! Любой девушке или даме, на которую «Платоша» смотрел более мгновения, грозила участь «вылететь со свистом» из придворного круга, что называется, без выходного пособия. А тут почему-то Екатерина многие месяцы ничего не замечала…

«Штурм крепости» не удался. Елизавета была в ужасе от домогательств графа, в ужасе был и Александр. Вся эта любовная интермедия разом прекратилась по воле Императрицы. Так и осталось неясным, почему до конца 1794 года, Екатерина не пресекала многомесячных ухаживаний фаворита; предположить, что она «была не в курсе», совершенно невозможно.

В этот период у Елизаветы Алексеевны сложились самые доверительные отношения с графиней В.Н. Головиной, которая, будучи старше на тринадцать лет (Головина, урождённая княжна Голицына, родилась в 1766 году, а Елизавета - в 1779 году), прекрасно разбиралась в запутанных придворных лабиринтах, или как тогда говорили, в тонкостях «придворной политики». Она пользовалась расположением Императрицы и стала играть роль своего рода ментора при юной Великой княгине. Елизавета Алексеевна не раз раскрывала графине свое сердце; некоторые из этих исповедальных признаний Головина потом воспроизвела в своих «Записках».

Говоря об отношениях Александра и Елизаветы, Головина заключала: «Великий князь любил свою жену любовью брата, но она чувствовала потребность быть любимой так же, как она бы любила его, если бы он сумел её понять. Разочарование в любви очень тягостно, особенно во время первого её пробуждения».

Любви не было, была только дружба. Екатерину II это чрезвычайно заботило; всё шло совсем не так, как она намечала. Думала, что молодые привяжутся друг к другу, или, как говаривали на Руси, «слюбятся, стерпятся». В данном случае этого не наблюдалось. Шли месяцы, а Александр и Елизавета так и оставались братом и сестрой. Однажды Екатерина, которая получала сведения обо всех и обо всем с разных сторон, решила расспросить свою почитательницу Головину о состоянии дел. Она была постоянно в кругу Александра и Елизаветы, а последняя, как точно знала Екатерина, имеет с Головиной самые тесные отношения.

Вопрос Императрицы был поставлен в самой общей форме: «Скажите мне, Вы их видите постоянно, действительно ли они любят друг друга и довольны друг другом?». Согласно светскому этикету дальше этого идти было нельзя, хотя Екатерину интересовала только одно: живет ли внук со своей женой полноценной семейной жизнью. Трудно предположить, чтобы Головина не поняла этого сокровенного смысла, но сделала вид, что не поняла. Она стала говорить о том, что это - замечательная пара, что отношения их наполнены нежностью и другие подобные обиходные глупости. Екатерина прервала пустой монолог своей почитательницы; ей всё это было неинтересно. «Я знаю, графиня, - заключила Императрица, - что не в Вашем характере ссорить супругов. Я вижу всё, знаю больше, чем об этом думают».

Она, действительно, знала и видела всё (или почти всё), что происходило при Дворе. Реагировала же она только на некоторые вещи, которые касались её лично. Брак Александра являлся историей именно такого рода.

Великая княгиня Елизавета, принимая роскошь и комфорт Двора Императрицы Екатерины II, смотрела на окружающую жизнь глазами стороннего наблюдателя. Она трепетала перед Императрицей, а к свекру и свекрови относилась без всяких родственных чувств. Она их не любила, она вообще почти никого за свою жизнь по-настоящему не любила. Этим она очень напоминала супруга, который тоже оказался законченным эгоцентриком. По словам фрейлины Елизаветы Алексеевны графини Р.С. Эдлинг (урождённой Стурдза, 1786-1844), много лет наблюдавшей свою госпожу, «воображение у неё было пылкое и страстное, а сердце холодное и неспособное к настоящей привязанности. В этих немногих словах вся история её». Не всё было так просто, как казалось со стороны; Елизавета была способна не столько даже на любовь, сколько на необузданные порывы страсти.

Елизавета с упоением читала роман Жан-Жака Руссо «Новая Элоиза», где поэтизировались «свободные» женские чувства, которым надлежало следовать без оглядки. Всё же, что мешает движениям и порывам «нежного сердца», называлось «предрассудками». Екатерина II эту книгу осудила как «порочную», но при Дворе её читали, а некоторые читали с жадным интересом. Хотя такого понятия как «эмансипация» ещё в обращении тогда не существовало, но «свободные нравы» при Дворе рождали уже «эмансипе», к числу каковых можно отнести и Елизавету Алексеевну, ставшую в 1801 году Российской Императрицей.

У Елизаветы Алексеевны «Элоиза» оказалась стараниям фрейлины графини А.А. Шуваловой (1775-1847), которая была в числе тех, кто стремился «разжечь страсть» в душе Елизаветы применительно к Платону Зубову. Замысел не удался, но трактат Руссо ей очень понравился. Это так соответствовало общим умонастроениям и мужа, который, под воздействием проповедей Лагарпа, сделался «либералом», «республиканцем» и сторонником «свободы».

Его «сестра-жена» тоже превратилась в «республиканку», у которой вызывали «возмущение» «произвол» и «тирания», царившие вокруг. Естественно, что «республиканцы» свои мысли вслух не выражали; только в узком кругу, за закрытыми дверями. При Екатерине оглашение подобных настроений было опасно по причине морального осуждения со стороны повелительницы; при Павле же Петровиче – по причине неизбежной гневной реакции и непредсказуемых последствий.

В момент «цветения свободных чувств» на горизонте появился молодой красивый аристократ, который первоначально не вызывал никаких особых предпочтений у Елизаветы. Это был Адам Чарторыйский, который с лета 1795 года обретался в высшем свете Петербурга, имел придворный чин камер-юнкера, и вместе со своим младшим братом Константином пользовался вниманием Двора. Великий князь Александр быстро и близко сошёлся с князем Адамом, называл его «другом» и вел с ним многочасовый задушевные беседы.

Отношения между Александром и Чарторыйским стали совершенно интимными летом 1796 года, когда Двор переехал в Царское Село. В июне того года Александр разместился со своим малым двором в специально построенном для него по проекту архитектора Дж. Кваренги Александровском Дворце, расположенном в некотором удалении от помпезного Екатерининского Дворца. Уместно заметить, что именно Александровский Дворец явился любимым домом Семьи Последнего Русского Царя Николая II (1868-1918), а после Февральской революции 1917 года Семья Царственных Страстотерпцев пребывала здесь под арестом пять месяцев…

К этому времени князь Чарторыйский стал адъютантом Великого князя Александра и по должности общался с ним ежедневно. Но помимо должности, существовала тесная дружеская привязанность, и после окончания дневных занятий, вечерами, Александр приводил князя в свои апартаменты, где за ужином, в приятной беседе они проводили еще несколько часов. Ужины были совершенно интимного свойства; стол накрывали на три персоны, причём состав ужинающих никогда не менялся: Александр, Елизавета и князь Адам.

Елизавету первоначально «фраппировали»1 подобные посиделки, тем более что Александр нередко, извинившись, ложился спать, заставляя жену «продолжать беседу» с князем. Она и продолжала. Не известно, что являлось предметами этих бесед; наверное, молодая княгиня и молодой князь беседовали не только о торжестве «свободы» в мире, или о восстановлении Польши, тема, волновавшая сердца всех «поляков-патриотов», к числу которых относился и Чарторыйский.

Имея в виду 1796 год, графиня В.Н. Головина написала, что Елизавета Алексеевна тяжело страдала от ухаживаний старшего из Чарторыйских. Особенно её тяготила «перемена в своём муже; каждый вечер она была вынуждена терпеть в своем семейном кругу присутствие человека, явно влюбленного в неё, со всеми внешними признаками страсти, которую, как казалось, Великий князь поощрял».

Графиня описала эпизод, свидетелем которого являлась. Как фрейлина Елизаветы Алексеевны Головина прожила в Александровском Дворце на втором этаже, а Великокняжеская чета - на первом. Однажды вечером Головина увидела в проёме окна одинокую фигуру Елизаветы и подошла к ней и поинтересовалась, почему она сидит в одиночестве, при том, что Александр недавно вернулся вместе с Чарторыйским. «Я предпочитаю быть одной, - ответила Великая княгиня, - чем ужинать наедине с князем Чарторыйским. Великий князь заснул у себя на диване, а я убежала к себе и вот предаюсь своим далеко не веселым мыслям».

Елизавета боролась, как могла: убегала, рыдала, закрывалась в своем будуаре, но Александр Павлович был неумолим и навязывал жене общество князя Адама снова и снова, и постоянно пользовался одним и тем же приемом: при удобном случае ускользнуть, чтобы оставить жену и Чарторыйского наедине. Пошли разговоры; при Дворе не могло это остаться незамеченным. Все же, кто хоть намёком давал понять Александру, что в его доме творится «непонятное» и «неподобающее», тут же становился врагом.

Неизвестно, насколько в эту историю была посвящена Екатерина и была ли она ей известна вообще. Последние месяцы своей жизни она мало во что вмешивалась, но невозможно предположить, чтобы она осталась в стороне от столь скандального «брака втроём». В конце её царствования при Дворе уже шушукались, что Александр – «неспособный мужчина» и это было тяжело слышать. Она его так любила, так им гордилась, и вот на тебе: полный конфуз. Но настоящий конфуз наступил позже, когда Екатерины II уже давно не было в живых.

Почти через пять лет после замужества, 18 мая 1799 года, в Павловске Елизавета Алексеевна разрешилась от бремени девочкой, которую в честь Марии Фёдоровны окрестили Марией. Через несколько недель после появления на свет малютки слухи о связи Елизаветы с Чарторыйским вдруг получили, так сказать, визуальное подтверждение. Император Павел и Императрица Мария Фёдоровны были смущены одним обстоятельством: у белокурых родителей родился темноволосый ребёнок. Сохранилось свидетельство, что Император обратился с вопросом к статс-даме графине Шарлотте Ливен (1743-1828): «Мадам, верите ли Вы, что у блондинки жены и блондина мужа может родиться ребёнок брюнет?». Ливен прекрасно тут же всё поняла и дала «исчерпывающий» ответ: «Государь, Бог всемогущ!». Эту истину Император знал и без госпожи Ливен, но факт оставался фактом необъяснимым; давние смутные и грязные слухи, которым Павел ни мгновения не верил, вдруг начали приобретать правдоподобный характер. Князь же Адам Чарторыйский являлся жгучим брюнетом…

В Царской Семье разыгралась драма. Император Павел всегда считал, что устои брака священны и уж тем более в том случае, если супруги – члены Императорской Фамилии. Случай с Екатериной II являлся нонсенсом, который имел объяснение, но не имел оправдания. И тут вдруг возникает предположение, что внучка Императора – незаконнорождённое дитя! Императрица Мария Фёдоровна была вообще категорически нетерпимой ко всему, что нарушало придворный этикет или хоть как-то умаляло престиж верховной власти. Слух о неверности Елизаветы её больно ранил и именно Императрица «раскрыла глаза» Павлу на сомнительность происхождения внучки. Она занялась тщательным «расследованием».

В Павловске в августе 1799 года трёхмесячный ребенок был доставлен к бабушке, которая затем отнесла его в кабинет к Императору. Когда она вышла, то Павел Петрович находился в состоянии сильного возбуждения, что перепугало даже Ивана Кутайсова. Император приказал немедленно призвать вице-канцлера графа Ф.В. Ростопчина (1763-1826) и «Иван», исполняя приказание, сказал Ростопчину: «Боже мой, зачем эта несчастная женщина (Мария Фёдоровна – А.Б.) пришла расстраивать его своими сплетнями!». Сплетни были слишком серьезными, чтобы на них не реагировать. Как передает графиня В.Н. Головина, Ростопчин услышал следующий монолог Самодержца: «Идите, сударь, и напишите как можно скорее приказ о ссылке Чарторыйского в Сибирский полк. Моя жена сейчас вызвала у меня сомнения относительно мнимого ребёнка моего сына. Толстой знает это так же, как и она». Ссылка на то, что гофмаршал граф Н.А. Толстой (1765-1816) «знает» свидетельствовало о том, что при Дворе уже все осведомлены.

Ростопчину удалось убедить Государя, что столь резкое и открытое изгнание князя в дислоцированный в Сибири полк, станет публичным признанием скандала. Потому лучше отправить Чарторыйского менее эпатажно в тихую и пристойную ссылку. Ход был найден: Чарторыйский получал назначение представителя при Сардинском Короле. Он должен был в течение нескольких дней покинуть Петербург и отбыть в Турин, где в то время пребывал Сардинский Король.

Известие потрясло не только Чарторыйского, но и Великого князя Александра Павловича, который, тем не менее, не счёл возможным вступиться за своего друга.

Как написал князь Чарторыйский в своих «Записках»: «Это неожиданное назначение, которое застало меня совершенно врасплох, сильно меня огорчило. Естественно, мне было особенно тяжело расставаться, быть может на долгое время, с Великим князем, к которому я был искренне привязан, и с теми немногими друзьями, дружба с которыми была для меня большим утешением на чужбине». Ничего больше князь не написал, «грязную сплетню» не опровергал, а имя Елизаветы Алексеевны вообще обошел стороной. Одним словом: «джентльмен»…

Порочащие Елизавету слухи, как казалось, совершенно не затрагивали и не интересовали только одного человека – Александра Павловича. Граф Головкин и через годы с удивлением писал, что «Великий князь в этом случае проявлял удивительное и крайне неуместное равнодушие». Кстати сказать, когда Мария скончалась 27 июля 1800 года, Александр явил всё то же равнодушие.

Павел Петрович же был не из разряда людей способных делать вид, что ничего не происходит, когда на самом деле что-то случалось. Поведение Елизаветы его лично оскорбило; он ей так доверял, так был нежен и снисходителен, а получил в «подарок» нехорошую историю. После принятия решения о высылке Чарторыйского, Император Павел отправился в апартаменты Елизаветы Алексеевны, подвёл её к окну и стал на неё в упор смотреть. Он так делал часто, когда хотел добиться правды от своего визави. Невестка отвела глаза, но ничего не сказала, и ни в чём не повинилась. Павел Петрович понял, что подозрения не беспочвенны и прекратил всякое общение с Елизаветой.

Елизавета же вела себя так, как будто ничего не происходило. Она разорвала всякие общения с В.Н. Головиной, с которой ранее была неразлучна, подозревая графину в низкой интриге: она ведь была противней князя Чарторыйского, а следовательно - могла порассказать о нем нечто. У графини было много недостатков, она всегда отличалась резкой нетерпимостью, но в данном случае Головина была совершенно ни при чём. При этом Елизавета начала демонстративно пренебрегать правилами придворного этикета, за соблюдением которого зорко следила Императрица Мария Фёдоровна. Приходила не тогда, когда требовалось, уходила без разрешения, одевалась не так, как подобало и т.д. Это был вызов установленному регламенту. Император не мог оставить такое поведение без последствий: к дверям комнат Елизаветы был поставлен часовой, чтобы она не смела отлучаться без разрешения, и не могла принимать кого вздумается. Страж стоял на своём посту несколько месяцев.

К мужу Александру Елизавета относилась с холодной учтивостью, никак не стараясь сломать стену отчуждения между ними, к чему её постоянно призывала в письмах мать – маркграфиня Баденская Амалия (1754-1832). Нежность к мужу у неё проснётся через десятилетия: она будет находиться рядом и переживать за него в последние дни жизни Александра I в Таганроге.

До этого всё было неизменно: у неё своя жизнь, у него своя. Александр был «так учтив», что рассказывал ей перипетии своих отношений с единственной в его жизни возлюбленной – красивой полькой Марией Антоновной Нарышкиной, урождённой княжной Святополк-Четвертинской (1779-1854). Об этой связи Императора тогда знал не только её законный супруг Дмитрий Львович Нарышкин (1758-1838), но и, что называется, весь Петербург.

Елизавета прекрасно была осведомлена о негласной любовной связи мужа и не выражала по этому поводу никаких чувств. Её только возмутило поведение Нарышкиной, когда она на одном из балов подошла к Елизавете и сообщила, что беременна. Было ясно, кто отец ребёнка и скрытную Елизавету шокировала исключительно публичная форма «уведомления». Когда Нарышкина в 1807 году родила от Императора дочь Софью, то об этом жене поведал сам Александр и потом постоянно рассказывал, какой это чудесный ребёнок. Софья умерла в 1824 году, накануне своей свадьбы с графом А.П. Шуваловым (1802-1873) и горе Императора Александра было неподдельным…

Елизавета, как уже упоминалось, считала себя «республиканкой», но одновременно она являлась еще и записной ханжой. Своих свекра и свекровь она «терпеть не могла», но, естественно, общественно своих сокровенных чувств не демонстрировала. Она выплескивала их на страницы посланий матери; там можно найти немало критических пассажей и моральных обвинений, особенно по адресу Павла Петровича.

После смерти Екатерины II Елизавета отправила Амалии обширное письмо-отчёт, где сообщила немало деталей происшедшего и излила свою скорбь. Она была возмущена, что новый Император не проявлял «должных чувств». «Меня оскорбило то, сообщала Елизавета, - что Государь не выражал скорби по кончине матери, ибо он говорил только об отце, украшал свои комнаты его портретами, про мать не говорил ни слова…Конечно, он поступил хорошо, засвидетельствовав своё почтение отцу всеми способами, какие только возможно себе представить, но, ведь как бы худо не поступала его мать, всё же она остаётся матерью; между тем можно было думать, что скончалась только Государыня».

Какие высокие моральные принципы демонстрировала бывшая Баденская принцесса! Но эти «принципы» не являлись универсальными, о них она вспоминала лишь от случая к случаю. В основном она руководствовалось своим личным, «дамским убеждением», не стесняясь, распространяя по Европе заведомую клевету. Вот, скажем, её пассаж, касающийся Императора, Императрицы и Нелидовой. «Конечно, она добрая, прекрасная, неспособная сделать кому-либо зло (имеется в виду Мария Фёдоровна – А.Б.), но чего я не могу в ней переносить, это её заискивания у Нелидовой, у предмета мерзкой страстишки (!!! – А.Б.) Императора».

Елизавета была убеждена, что «Россия – страна рабов», что «вся Россия» изнывает под ярмом «тирании», находясь в руках «деспота» - Императора Павла. Правда, никакой России она не знала, русским языком не владела – несколько слов и отдельных нечленораздельно произносимых фраз в расчёт можно не принимать. Россию она только и видела в образах горничных, камердинеров и лакеев, да и то не всех; немало было приглашенных из других стран. Что же касается аристократии, то многие её представители только по фамилии и были русскими; кругом - французская и немецкая речь, мысли, настроения, привычки, моды и интересы – исключительно «из Европы».

Елизавета всё время правления Павла «изнемогла от тирании» и в своей ненависти к Императору дошла до того, что фактически одобрила его свержение. Её смущали только методы, которые использовались при свержении «тирана». «Честно говоря, я рада», - таково резюме невестки убиенного…

Елизавета Алексеевна после восшествия Александра Павловича на Престол в марте 1801 года стала Императрицей. Её тщеславие было вознаграждено: столь нелюбимая свекровь теперь только «Вдовствующая Императрица». С Марией Федоровной она общалась только на торжественных церемониях. У Елизаветы не нашлось ни человеческой потребности, ни светской деликатности утешать свекровь в период тяжелейших переживаний, которые обрушились на неё после гибели Павла. Формально она находилась рядом, но сердце её горю не принадлежало.

Вдове Павла I Императрице Марии Фёдоровне довелось дожить до страшного позора, который принесла в Императорскую Семью её невестка – Императрица Елизавета Алексеевна. Обвиняя многих в «моральном непотребстве» Елизавета явила пример морального падения, став жертвой той самой «мерзкой страстишки», в которой она когда-то облыжно обвиняла Императора Павла Петровича.

Жена и Императрица стала возлюбленной молодого красивого кавалергарда Алексея Яковлевича Охотникова (1780-1807). Потом будут написаны статьи и книги, в которых эта связь будет поэтизироваться, а поведение Елизаветы будет оправдываться ссылками на её «несчастную женскую судьбу». С обычной обывательской позиции такое поведение женщины, наверное, можно понять и оправдать, но данный случай был совсем не рядовой. Елизавета Алексеевна являлась Императрицей; на неё были устремлены миллионы глаз, она дала клятву перед Лицом Божиим хранить верность своему мужу, а потому, нравится это или не нравится, обязана была являть пример добродетельности и моральной незапятнанности. Произошло же совершенно обратное.

Молодой кавалергард не только стал её возлюбленным, который проникал к ней в спальню ночью, через окно, но он стал и отцом её ребёнка: 3 ноября 1806 года Императрица родила дочь Елизавету, которая скончалась в апреле 1808 года. Здесь не место описывать сколько-нибудь подробно эту тайную историю; желающих узнать её детали можно отослать к специальному исследованию2. Отметим только несколько важных событийных моментов.

Во-первых, Александр Павлович знал, что его жена произвела на свет незаконнорождённое дитя, получившее его отчество; в силу «братских супружеских отношений», он просто об этом не мог не знать. Во-вторых, Охотников погиб - был смертельно ранен кинжалом при выходе из театра3. Елизавета тяжело переживала за возлюбленного и даже посещала умирающего на дому, а потом выделила деньги для сооружения надгробия на его могиле. (Могила Охотникова и надгробие4 на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры сохранились до настоящего времени). И, в-третьих, Елизавета настолько дорожила памятью о возлюбленном, что сохранила переписку с ним.

Елизавета Алексеевна умерла 4 мая 1826 года по дороге из Таганрога в Петербург в городе Белёве. После смерти её дневники и вся корреспонденция оказались в распоряжении Императора Николая I, который настолько был шокирован открытием, что приказал уничтожить все документальные и вещественные доказательства порочной связи покойной. Но перед уничтожением он показал некоторые документы жене – Императрице Александре Фёдоровне (1798-1860) и матери – Императрице Марии Фёдоровне.

Для вдовы Императора Павла подобное не стало шокирующим открытием. Она давно подозревала невестку в предосудительном поведении; и вот теперь эти подозрения – и о связи с Чарторыйским, и о другой связи – получили документальное подтверждение. Сохранились дневниковые записи статс-секретаря Г.И. Вилламова (1773-1842), которого Императрица Мария Фёдоровна знала многие годы, и с которым нередко делилась сокровенными мыслями. Как явствует их этих записей, для неё в личной жизни невестки не было никаких тайн задолго до её смерти. Вот запись от 26 сентября 1810 года.

Императрица «призналась, несмотря на моё сопротивление и нежелание слышать ничего плохого об Императрице Елизавете, что двое детей Императрицы были не от Императора; что касается первого (Марии – А.Б.), были ещё сомнения, и она не хотела этому верить, несмотря на чёрные волосы девочки, привлекшие внимание покойного Императора, однако, что касается второго, она полностью ошиблась, она приняла его за ребёнка Императора, хотя последний признался, что не был близок с Императрицей… После смерти малышки (Елизаветы – А.Б.) она узнала из беседы с ним (Александром Павловичем – А.Б.), что это был результат второй измены Императрицы».

Для супруги же Николая I, Императрицы Александры Фёдоровны, не прошедшей «школу фривольных нравов» Двора Екатерины II, открытие подробностей интимной жизни Елизаветы Алексеевны стало настоящим морально-психологическим потрясением, которое и отразили её дневниковые записи.

«Боже мой! И эту женщину вся Россия и Европа почитали за святую и безупречную, за невинную страдалицу и жертву!... Дважды согрешить и скомпрометировать себя, будучи супругой столь молодого, любезного человека, имея перед глазами пример Императрицы-Матери, сумевшей сохранить такую чистоту в развратное и безнравственное царствование Екатерины, - вот почему её труднее простить, чем других…» (15 мая 1826 года).

«Если бы я сама не читала это, возможно, у меня остались бы какие-то сомнения. Но вчера ночью я прочитала эти письма, написанные Охотниковым, офицером-кавалергардом, своей возлюбленной, Императрице Елизавете, в которых он называет её «моя женушка», «мой друг, моя жена, мой Бог, моя Элиза, я обожаю тебя» и т.д. Из них видно, что каждую ночь, когда не светила луна, он взбирался в окно на Каменном острове или же в Таврическом Дворце, и они проводили вместе 2-3 часа….Мне кровь бросилась в голову от стыда, что подобное могло происходить в нашей семье…» ( 4 июня 1826 года)…


1 От французского слова «frapper» - поражать, удивлять.

2 Исмаил-заде Деляра. Императрица Елисавета Алексеевна. М., 2001.

3 История этого покушения так и не раскрыта. Подозрение в его организации падало на разных лиц, но особенно подозревался брат Императора Александра I Великий князь Константин Павлович, стремившийся положит конец адюльтеру, порочащему Императора.

4 Памятник изображает скалу со сломанным дубом, а у подножия скалы - коленопреклоненная женская фигура, держащая в руках погребальную урну. Беломраморное изваяние было установлено через шесть месяцев после смерти Охотникова, последовавшей 30 января 1807 года.

 Николай II (серия ЖЗЛ)
 Николай II
 Последний Царь (серия Царский Дом)
 Император Николай II
Николай II

Книга, которая включена в перечень «100 книг», рекомендуемый школьникам к самостоятельному прочтению.

Александр III

"...Эта книга о русском человеке, его мыслях, чувствах, представлениях. Он любил Родину, как свою мать, искренней сыновней любовью всю жизнь. Он всю свою жизнь служил этой Родине. В этом смысле эта книга очень познавательна" - Александр Боханов (ИАС Русская народная линия, 22 января 2013 года).