Со второй половине XIX века культурный процесс в России обогатился новыми эстетическими и тематическими направлениями, раскрылся многоцветием художественно-творческих дарований человека. То, что формировалось и сформировалось ранее, стало основополаганием, взрастившим новые и невиданные дары. Философская мысль, литература, театр, музыка, пластические и изобразительные искусства продемонстрировали выдающие образцы, благодаря которым культура России заняла раз и навсегда почетное место в ареале мировых достижений человечества. И когда говорят о Русской Культуре, как явлении универсального уровня, то имеют в виду главным образом имена мастеров и творческие свершения, приходящие на время второй половины XIX-начала XX веков. Культура, оставаясь по духу и смыслу несомненно явлением национальным, по своим эстетическим приемам, художественному качеству выдвинулась в разряд явлений всемирного порядка.

Глубинные духовно-нравственные импульсы культуры, взращенные многовековой православной традицией, одушевляли её и в новое время. Темы страдания «униженных и оскорбленных», сострадания «маленькому человеку», заявленные с такой пронзительной силой в «Станционном смотрителе» и «Капитанской дочке» А.С.Пушкиным и в «Шинели» Н.В.Гоголем, неизменно оставались в фокусе внимания и потом, и не только в литературе. Великое русское живописное направление, получившее название «Передвижники», в значительной своей части – это есть гимн состраданию, а не простое любование красотами земного мира. И не удивительно, что основными направлениями русского изобразительного искусства долго оставались портретная, историческая и жанровая живопись. Лишь к концу XIX века получает свое развитие жанр пейзажа.

Хотя тенденции секуляризации и расцерковления с каждым десятилетием все больше и больше давали о себе знать, все явственней проступали в самых разных областях художественно творчества, но те эсхатологические чаяния, упования на конечное торжество Света и Справедливости, столь характерные для исторического облика культуры в минувшие века, не исчезли. Дидактическая направленность творчества, взращенная пасторским духом творимого публичного слова и образа былых времен, давала о себе знать даже в тех случаях, когда никакой видимой связи с сакральным авторитетом не только не наблюдалось, но подобная сопряженность вообще отрицалась.

Органический парадокс русской культурной трансформации отражал общую особенность исторического пути России: перенимая, впитывая в себя многие правовые, этические, эстетические принципы и нормы западноевропейского цивилизационного мироустроения, Россия оставалась по сути своей страной небуржузной, страной православной цивилизации. Тот, по определению Макса Вебера («Карл Маркс капитализма»), «дух капитализма», творивший и сотворивший реальную действительность на Западе, в России мало что определял и совсем не был демиургом исторического действия. Сходное явление наблюдалось и в области культуры, не оставившей ни одного примера не только восторженного славословия по адресу «владельцев заводов, газет, пароходов», но даже и проявлений какой-нибудь сдержанной симпатии. Как замечательно заключила Марина Цветаева (1892-1941), «осознание неправды денег в русской душе невытравимо». Большие русские писатели, такие как Ф.М.Достоевский, Л.Н.Толстой, Н.С.Лесков, И.С.Тургенев, А.П.Чехов, И.А.Бунин, описавшие разные человеческие характеры, оставившие целую галерею персонажей, представлявших весь социальный спектр России, от царских чертогов до крестьянской избы, так и не остановили своего заинтересованного взора на представителях предпринимательской корпорации. Как будто и не было таковых в России.

Общий антибуржуазный социо-психологический климат России совершенно не меняло то широкое развитие благотворительности, те колоссальные пожертвования на общественные надобности, на строительство школ, больниц, приютов, библиотек, музеев и театров, которыми заслуженно славились российские предприниматели. Хотя Россия являлась в первую очередь сельскохозяйственной страной, где огромные финансовые личные или семейные состояния были редкостью, но подобные многочисленные акции той поры, измеряемые в нынешних ценах миллионами и десятками миллионов долларов, нельзя не признать феноменальными. Однако когда «грянул гром революции» и «пали оковы самодержавия», то буржуазия сразу же оказалась в числе социально обреченных сегментов общественной среды. Один из видных промышленников Ауэрбах В.А. (1876-1928), переживший революционный катаклизм, вспоминал: «Воспринявшие заветы великого противника цивилизации многие вместе со своими учителем Л.Н.Толстым видели в торговой и промышленной прибыли «грех», а марксисты «грабеж» и только очень и очень немногие понимали, что предприниматель творит необходимое государству дело, что он открывает новые источники народного благосостояния, что он укрепляет мощь и независимость нации. И даже те, кто это понимали, нередко относились к деятелям торговли промышленности с некоторым осуждением. Во время революции отрицательное отношение к ним, за немногими исключениями, было всеобщим».

В целом это наблюдение нельзя не признать адекватным, но оно нуждается в важном коррективе. Нет предметных оснований считать, что антибуржуазные проповеди Л.Н.Толстого оказали какое-то фатальное воздействие на ход истории; он не столько формулировал подобное мировоззрение, сколько со свойственными ему талантом и мастерством выражал те настроения, которые исстари коренились в русской почве.

Русская культура, по духу, форме, по своим устремлениям всегда была антииндивидуалистической. Её ценности, ориентиры и фетиши лежали за пределами того, что принято называть «современной цивилизацией», зиждущейся на приоритетах личного начала, правах субъективного «я». Русская же историческая традиция, все самые яркие достижения и свершения человеческой натуры, все то, что в русской историософской мысли чаще всего обозначалось не понятием «цивилизация», а понятием «культура», все это веками вызревало в православно-социальной среде, где приоритет частного над целым, возвышение личного интереса и индивидуальных устремлений, считались вещами недопустимыми, «богопротивными», а потому - аморальными. Русское восхищение Западом, это, как правило - умозрительное любование придуманным совершенством, это преклонение перед «страной святых чудес» (Алексей Хомяков), а не перед царством денежной корысти, прагматического расчета и личного комфорта. Близкое соприкосновение с повседневной буржуазной реальностью почти всегда приводило или, по словам А.И.Герцена, к «краю нравственной гибели», или вызывало активный интеллектуально-духовный протест, как то произошло со всей русской интеллектуальной элитой, оказавшейся в изгнании после 1917 года. Новые впечатления от «европейского Эдема» совсем не соответствовали старым представлениям. С горькой иронией о том написал культурфилософ Ф.А.Степун: «Но вот мы изгнаны из России в ту самую Европу, о которой в последние годы так страстно мечтали, и что же? Непонятно, и все-таки так: изгнанием в Европу, мы оказались изгнанными и из Европы. Любя Европу, мы, «русские европейцы», очевидно, любили ее только как прекрасный пейзаж в своем «Петровом окне»; ушел родной подоконник из-под локтей – ушло очарование пейзажа». Западнические настроения среди русской диаспоры очень быстро рассеялись без следа. И как когда-то Герцена, по его собственному признанию, от нравственной гибели «спасла вера в Россию», так и немалое число его потомков та же метафизическая вера поддерживала и не давала потерять историческую аутентичность годы и десятилетия в чужой культурной среде.

Эндемичность сущностного содержания русской культуры объяснялась тем, что, став секулярной по своему внешнему выражению, она сохранила глубокую духовную интенцию. Чаяние «царства Божия на Небе», сменилось поиском «царства Божия на земле», на смену Христианству пришла социальная религия. Перемена векторов приоритетов, мало отразились на самоотверженной преданности самим устремлениям. Отсюда проистекала та жадная тяга к поиску «идеала», которой, начиная с середины XIX века, были обуреваемы поколения молодых (и немолодых) людей; отсюда - такой интерес и «провозвестникам грядущего», такой восторг по адресу людей, отдававших себя беззаветному служению высокой цели. Причем, «нравственного идеала» от произведений искусства требовали не только представители новой, «социальной эстетики», заявившие во весь голос о себе во второй половине XIX века, но и те, кто являлся антиподом этого течения, сохраняя неколебимую веру в пастырско-нравоучительное предназначение художественных произведений. Так, в 1887 году, ознакомившись с драмой Л.Н.Толстого «Власть тьмы», обер-прокурор Святейшего Синода К.П.Победоносцев с возмущением писал Александру III: «Искусство писателя замечательное, - но какое унижение искусства! Какое отсутствие, - больше того, - отрицание чувства, какое унижение нравственного идеала, какое унижение вкуса!».

Любые проявления тяги к личному благополучию индивидуума клеймились как низкое «мещанство», недостойное внимания художника. Это антибуржуазная направленность культуры вообще и особенно художественной культуры, ярче, зримее всего отразилась на русской литературе, игравшей по своему значению исключительную роль в социальной жизни. В этом отношении русская литература стоит особняков в ряду других великих мировых культурных явлений. Несмотря на то, что в России выпускалось немало коммерческой рыночной продукции, а среди лидеров продаж никогда не фигурировали имена ни Достоевского, ни Толстого, ни Горького (в начале XX века на книжном рынке по величине тиражей доминировала плодовитая сочинительница «семейных романов» А.А.Вербицкая), но «властителями дум», законодателями социально-психологических настроений оставались крупнейшие мастера. От них ждали вещих предсказаний, им предписывалась роль оракулов, литературным героям их произведений поклонялись, им подражали. Самые известные случаи, «люди будущего» - Рахметов из «Что делать?» Н.Г.Чернышевского и Базаров из «Отцов и детей» И.С.Тургенева, ставших своеобразными «альтер эго» для нескольких поколений социально обеспокоенной молодежи.

Середина XIX века - рубеж поворота от художественной эстетики, от романтизма и классицизма, с их поклонением искусству, к социальному реализму, доходящего порой до бытового натурализма. Процесс демократизации культуры, то, что одни называли «эстетикой улицы» (Г. Успенский) а другие - «возвышением мужика» (С. Франк), становится фактом времени. От искусства начинают требовать, чтобы оно давало ответы на «злободневные вопросы», указывало пути в жизни, утверждало высокие общественные идеалы и героев будущего. Наступает время культа прогресса, религиозного благоговения перед наукой, под которой подразумевалось исключительно естествознание. Морализаторство и обличение несовершенства окружающей действительности, по страстной непримиримости напоминающие сочинения христианских ортодоксов средних веков, становятся символами времени. Как заметил исследователь русской общественной мысли Зеньковский В.В., «этот духовный склад слагается с необыкновенной быстротой и очень скоро создает действительную пропасть между новой и предыдущей эпохами». Без учета наличия подобного «духовного склада» очень трудно понять, почему такие произведения, в художественном отношении весьма спорные, как роман Н.Г. Чернышевского «Что делать?» или пьеса А.М.Горького «На дне» имели такой широкий общественный резонанс.

В 40-50-е годы XIX века в общем и целом единый до того культурфилософский контекст русской культуры расщепляется. Складывается три главных духовно-мировоззренческих вектора, принадлежность к которым определялась не столько эстетическими принципами или социальными доктринами, а степенью приближения к универсальным ценностям Христианства. Первый, восходящий к В.Г.Белинскому и Н.Г.Чернышевскому, имел разные составляющие, по сути же знаменовал полный разрыв с Церковью, и неизбежно вел в реализм, позитивизм и атеизм. На место традиционной сакральной религии, они выдвигали культ свободной от «исторических предрассудков» творческой личности, способной изменить все устоявшиеся нормы и преобразовать мир на рационалистических основаниях. В крайнем своем виде, нашедшая воплощение в большевизме, эта мировоззренческая установка отразилась в девизе «партийности искусства», требовавшая безусловного подчинения всех форм художественного и интеллектуального творчества политическим задачам.

Вторым направлением являлось течение «неохристианства», самым именитым представителем которого являлся Лев Толстой. Он атеистом себя не считал, но пытался переосмыслить исторический опыт в духе западноевропейского скептицизма XVIII века, для того, чтобы открыть людям «истинного Христа» и «истинную Церковь». Именно эта нива квиетизма дала уже в начале XX века обильные всходы. Столь популярные в тот период религиозно-философские собрания и дискуссии, все шумные усилия в деле «богоискательства» и «богостроительства» можно воспринимать как развитие толстовских рационалистических нравственно-духовных установок.

Третье главное социо-философское направление представляли художники, сохранявшие верность исконным духовным ценностям и в новых условиях надеявшихся лишь на возрождение былой силы духа Православия, видевших в христианском нравственном кодексе надежду на спасение всего человечества «от варварства цивилизации». Ярчайшими фигурами здесь являлись философ В.С.Соловьев (1853-1900) и писатель Ф.М. Достоевский, которые, хотя совсем не являясь единомышленниками, но оба уповали на земное торжество идеи Христианской Истины, на возможность реализации давней эсхатологической утопии – рождения Государства-Церкви.

На рубеже XIX-XX веков явственно обозначились новые художественно-эстетические приоритеты и направления в русской культуре. Протестная, остро социальная направленность, столь характерные для предыдущего периода, хоть и не исчезли, но стали заметно отходить за второй план в разных отраслях художественной деятельности. На смену реалистической социальности выдвигались неоклассицизм, неореализм, символизм приобретавшие облик чистого эстетизма. Тоска по несуществующему, «пусть будет то, чего никогда не бывает», по словам З.Н.Гиппиус (1869-1945), томление духа, страждущего новой религиозности, которую пытаются отыскать в «чистой красоте». Для этого движения, для этого «перевала сознания» типично стремление «перейти за черту, «по ту сторону добра и зла». Иначе говоря: преодолеть этику эстетикой.

«Новый взгляд», «анатомический подход» расщепляли целостность мира на отдельные фрагменты и черты, каждая из которых рассматривалась в качестве самостоятельного объекта анализа. Форма предмета становится фокусом пристального внимания, часто подменяя и заменяя собой содержание. Эти поиски со всей определенностью заявили о себе уже в творчестве художественной групп, получившей по имени журнала название «мирискусстничества». В литературе выразительный всего эти настроения отразил Андрей Белый (1880-1934) в целом ряде своих произведений, но особенно в романе «Петербург» (1913 год).

«Субъективное видение» становилось методом постижения физической действительности, а личное переживание выдавалось за «метафизические откровения». Тяга к трансцендентному для интеллектуальной элиты превращалось в непременный атрибут духовно-творческих исканий. Художественная жизнь последних двух десятилетий перед 1917 годом полна мрачных апокалипсических предчувствий. Эти настроения выразительно отразили строки В.С. Соловьева «Всюду невнятица, сон уж не тот. Что-то готовится, кто-то идет». Здесь философ подразумевал не второе пришествие Христа, а грядущее явление антихриста. Мотив неизбежного космического разрушения и гибели звучит у многих творцов «серебряного века», а композитор А.Н.Скрябин (1871-1915) даже запечатлел демонические ощущения в своей «Девятой симфонии», получившей название «черной мессы». Освобождение от жизни, «сладкий отдых смерти» (Д.С.Мережковский, 1866-1941) грезился как некий индивидуальный эстетический акт, а не как социальная агония. Действительность оказалась страшнее самых смелых предчувствий, а революция 1917 года не только сокрушила этот изысканный мир утонченных эстетов и судьбы их самих, но и всю духовно-историческую ауру русской культуры.

 Николай II (серия ЖЗЛ)
 Николай II
 Последний Царь (серия Царский Дом)
 Император Николай II
Николай II

Книга, которая включена в перечень «100 книг», рекомендуемый школьникам к самостоятельному прочтению.

Александр III

"...Эта книга о русском человеке, его мыслях, чувствах, представлениях. Он любил Родину, как свою мать, искренней сыновней любовью всю жизнь. Он всю свою жизнь служил этой Родине. В этом смысле эта книга очень познавательна" - Александр Боханов (ИАС Русская народная линия, 22 января 2013 года).