Издательства, реализующие книги Александра Боханова:

«Экономические показатели развития Российской империи недостаточно изучались российскими учёными в советское время. Господствовало представление о том, что экономика Царской России являла собой цепь провалов, что и стало причиной революции 1917 года. Такой «провальный» подход возможно и сейчас широко распространен среди историков, так как представляет очень удобный способ объяснить политические события того времени. Моё исследование доказывает обратное»

Экономист и историк, профессор Техасского университета Пол Грегори. Из книги «Экономический рост Российской империи (конец XIX- начало XX в.) Новые подсчёты и оценки. М., РОССПЭН, 2003.


 Государственные расходы России (млн. руб)1

Год Административные расходы Образование Оборона Общие расходы
1894 342 39 414 795
1913 583 154 970 1707


Средний ежегодный показатель роста российского национального дохода (ВВП)

в начале XX века (%)

Сельское хозяйство 3,0
Промышленность 3,6
Торговля и услуги 2,8
Национальных доход 3,1

 В 1913 году рост народного богатства составил 5,2%2.

Большая часть этого периода - 1900-1913 год - пришлось на время неблагоприятной экономической конъюнктуры. В начале века (1900-1903) имел место всемирный финансово-промышленный кризис, выход из которого для России был осложнён социальными беспорядками в середине первого десятилетия XX века. (т.н. «Первая российская революция»). Фактически в России экономический подъем начался не в 1904-1905 года, как в других странах, а только после подавления революционных беспорядков.

С 1909 по 1913 год стоимость фондов промышленности возросла с 4900 млн. руб. до 6528 млн. руб. или на 36%.

Стоимость сельскохозяйственных производственных фондов увеличились с 12301 млн. руб. до 13089 млн. руб.

Стоимость железнодорожных фондов возросла с 5695 млн. руб. до 6680 млн. руб. (17%).

Динамика роста стоимости российской промышленности по важнейшим отраслям производства (млн. руб.) за 1909 и 1913 годы3 

Отрасль производства 1909 год 1913 год
Добыча угля 130,0 187,3
Добыча нефти 231,4 429,3
Черная металлургия 218,6 365,3
Добыча железной руды 16,8 43,7
Силикатная промышленность 97,5 170,6
Лесообрабатывающая промышленность 236,5 215,4
Химическая промышленность 249,9 478,6
Текстильная промышленность  1287,6 1854,9


Динамика роста физического объёма производства (тыс.тонн)

Отрасль производства 1909 год 1913 год
Добыча угля 23365,9 31240,0
Добыча нефти 9359,9 9234,9
Выплавка чугуна 2871,4 4635,0
Выплавка стали 3131,2 4918,0
Производство проката 2667,9 4038,6
Производство паровозов (шт.) 525 654
Производство вагонов 6389 20492
Производство двигателей внутреннего сгорания 40,6 113,9

 Рост эффективности производства (тыс.руб.) на одно промышленное предприятие за 1908 и 1913 годы 

Отрасль Число предприятий Сумма производства Рост производства (%)
Угольная 568 420,4 36,2
Нефтяная 373 1150,9 85,5
Металлическая 3081 398,0 58,3
Химическая 589 812,6 145,2
Текстильная 2587 717,0 28,1

 Рост суммы производства на одного рабочего (производительность труда) за 1908 и 1913 годы

Угольная +22,6
Добыча нефти +84,0
Металлическая +56,1
Химическая +25,2
Текстильная:
Хлопчатобумажная +4,9
Шерстяная +24,7
Льняная +39,2
Шелковая +11,3 

Динамика роста стоимости продукции российской промышленности за 1909 и 1913 годы (млн.руб.)

Год Общая стоимость
1909 4443,4
1910 5088,0
1911 5551,1
1912 6081,1
1913 6221,7

 Общий объем стоимости продукции за данный период увеличился почти на 50%.

Среднегодовые темпы экономического роста России и СССР 4 (показатель в%)

Россия (1909-1913) 3,3
СССР (1975-1985) 2,1

Россия в 1913 году с 5,3% занимала пятое место в мире по промышленному производству, уступая США (35, 8%), Великобритании (14,0%), Германии (15,7 %) и Франции (6,4%)

В 2003 году Россия занимала 10-е место в мире, отставая от США и Западной Европы примерно в 8 раз, от Китая – в 5 раз, от Японии – почти в 3 раза, от Индии – в 2,3 раза, от Великобритании, Италии и Франции – в 1,2 раза, от Бразилии – на 4 %.

Российский экспорт, импорт и торговый баланс (млн.руб.) 

Год Экспорт Импорт Торговый баланс
1894 676 576 100
1913 1520 1392 128

За указанное двадцатилетие только однажды - в 1899 году - у России было отрицательное торговое сальдо (-56 млн. рублей).

Производство основных сельскохозяйственных продуктов (млн. пудов) и их стоимость

  Пшеница Рожь Ячмень Картофель
1894 год 664 1336 338 735
Стоимость (млн.руб.) 615 852 263 135
1913 год 1711 1568 667 1651
Стоимость (млн.руб.) 1623 1013 1013 306

Попудный сбор зерновых 

 

1909-1912 гг.

(среднегодовой)

1913 год
Озимая пшеница 56,6 70,6
Яровая пшеница 39,7 50,7
Озимая рожь 50,7 56,1
Яровая рожь 37,8 42,7
Овес 52,2 61,4
Яровой ячмень 56,3 61,4

Импорт хлебов в 1913 году достиг 647,8 млн. пудов, против 548,4 млн. пудов в 1912 году.

Агрономическая помощь государства населению (тыс.руб.) 

  1912 год 1913 год
Сельскохозяйственное образование 3803 4953
Опытные с/х учреждения 2266 2725
Сельскохозяйственная техника 2124 3008
Средства на развитие различных отраслей с/х 3475 4699
Средства непосредственной помощи в новых земледельческих районах 980 1533
Агрономическая помощь в районах землеустроения  512 5886


Экспорт сельскохозяйственных продуктов 

  1901 год 1912 год 1913 год
Масло (тыс. пудов) 1968 4422 4736
Яйца (млн. штак) 1997 3396 3572

Численность скота в Европейской России (тыс. голов) 

  1901 год 1913 год
Лошади 20159,7 22771,0
Крупный рогатый скот 31902,5 31973,6
Овцы 380003,1 41426,5
Свиньи 12216,6 13473,3


Железнодорожное строительство в России (версты)5 

до 1910 года 62824 версты
1913 год 981 верста

Всего построено к 1913 году 63805 вёрст


 1 Расчёты Пола Грегори.

2 Данные из: Вайнштейн А.Л. Народное богатство и народнохозяйственное накопление предреволюционной России. Статистическое исследование. Москва, 1960.

3 Данные из: «Россия. 1913. Год. Статистико-документальный справочник» (под ред. А.П. Корелина). СПб., 1995.

4 Расчёты Пола Грегори.

5 Верста = 1,0666 км. 

Подсчитать общий объем частных средств, сосредоточенных в кредитных учреждениях, не представляется возможным. Коммерческие банки подобную статистику не публиковали. Однако существуют статистические данные о различных видах накоплений в государственных кредитных учреждениях, находившихся в ведении Государственного банка России. Наиболее характерный показатель – рост числа вкладов в сберегательных кассах, к услугам которых прибегали в первую очередь лица, владевшие сравнительно небольшими финансовыми ресурсами: основная часть вкладов – две трети - составляли суммы до 500 рублей. Максимальная сумма по одному взносу физического лица была установлена в 1 тысячу рублей, а для учреждений и организаций - 3 тысячи рублей.

На 1 января 1904 года в России насчитывалось 6558 сберегательных касс, а количество счетов (сберегательных книжек) равнялось 4584335. Общая сумма вкладов составляла 860494835 рублей.

Через десять лет, на 1 января 1913 года, в России насчитывалось 8553 сберегательных касс, число счетов возросло почти вдвое и достигло 8455254. Валовая же сумма вкладов частных лиц практически удвоилась и составила 1594892047 рублей1.

Расходы российских туристов

Год Количество выехавших (до года) Более года Расходы
1894 85 тыс. 27 тыс. 46 млн.руб.
1900 195 тыс. 35 тыс. 106 млн.руб.
1905 239 тыс. 5 тыс. 130 млн.руб.
1913 404 тыс. 125 тыс. 292 млн.руб.

Всего за пять лет – 1909-1913 год - из России за границу выезжало более двух миллионов человек, потративших там 1 миллиард 111 миллионов рублей2.

 

 


1 Ежегодник Министерства финансов на 1915 год. Пг. 1915. С. 198-199.

2 Подсчёты Пола Грегори.

Крушение монархической России в 1917 года почти сто лет служит предметом размышлений и умозаключений для историков, политологов, философов, публицистов, писателей и политических деятелей совершенно разных идеологических и мировоззренческих направлений. По этому поводу было сказано и написано невероятно много и у нас в стране, и за рубежом. В этом огромном комплексе явно превалируют две генеральные концептуальные идеи. Первая, которой придерживались коммунисты и которая до сих пор жива, приобретя теперь налет социалистической респектабельности, сводится к следующему. Россия пала потому, что «потребности времени» требовали для страны глубоких и всесторонних перемен, которые не могли осуществить не только деятели и силы старой России, но и все либерально ориентированные группы и партии. Исходя из этого, якобы только радикальным социалистам-коммунистам удалось «вывести страну на путь прогресса», преодолеть «средневековую осталось» и спасти Россию от полного закабаления промышленно развитыми странами. Вторая, либерально ангажированная идеологема, возлагает вину за крушение России на монархический истеблишмент, не желавший и не сумевший вовремя провести социальную модернизацию, установить полноправный конституционно-правовой строй и привлечь к управлению «ответственные общественные элементы», способные «поставить России в ряд передовых цивилизованных стран». Сторонники и той и другой концепции, приводят множество фактических примеров, документальных фактов, «безусловно» подтверждающих их базовые мировоззренческие постулаты. В этом смысле каждый из устоявшихся подходов имеет свое предметно-фактурное обоснование. Но при этом на принципиальный вопрос - о готовности и способности русского социума к восприятию либеральных или социалистических идей - приверженцы обеих указанных концепций внятного и обусловленного фактическими данными ответа не дают, ограничиваясь старыми идеологическими тезисами.

Если же отрешиться от устоявшихся клише, и посмотреть на русский обвал 1917 года не с позиции идеологической заданности, анализируя не только политические акции тех или иных сил, формы и способы хозяйственной жизни, роль и способности определенных исторических фигур, а с точки зрения органического строя всего русского национально-духовного этномира, направлений и форм его эволюции, то совершенно иначе будет выглядеть и вся картина исторической обусловленности не только предпосылок падения монархической России, но и последствий его.

С формально-исторической точки зрения крушение трудно поддается логическому объяснению. В начале XX веке Россия уверенно развивалась, темпы индустриального развития накануне Первой мировой войны были самыми динамичными в мире. Происходили качественные изменения в аграрном строе России: на смену латифундиальному (помещичьему) и коллективному (общинному) владению приходили капиталистическое частновладельческое хозяйство; стал ускоренно формироваться обширный слой крестьян-собственников. Росло общее благосостояние населения, повышалась грамотность, возникали новые социальные возможности для выходцев из «непрестижных» слоев населения, которых ранее не существовало.

После 1905 года в стране начала утверждаться либеральная социально-правовая система. Действовали партии самой разной ориентации, до социалистических включительно; их представители заседали в Государственной Думе, где имели возможность без боязни последствий обсуждать (и осуждать) действия властей. Хотя цензура формально и не была упразднена, но выходило множество газет и журналов, позволявших себе невероятно критические выпады против самых высокопоставленных должностных лиц. Положение мало изменилось и в годы мировой войны, когда строгая цензура была введена практически во всех странах. В России же, например, газеты и в период жестоких военных баталий позволяли себе размышлять о том, «изменник» ли военный министр или нет и, на основании каких-то туманных слухов и предположений, требовать смены не только конкретного лица, но и всего правительства. В империи была провозглашена веротерпимость, люди могли исповедовать любую религию, откровенно придерживаться любой национально-культурной ориентации, совершенно свободно выезжать за границу. Много и других признаков коренной трансформации всего социального строя жизни наблюдалось в России в последние годы перед 1917 годом. Но все это сдвиги и изменения, которые так удивляли непредвзятых иностранцев, не укрепляли монолитность социально-политического строя, а скорее, наоборот, способствовали его ослаблению. Утверждение либерально-демократических элементов и индивидуалистических принципов в русской практике вело к усилению центробежных тенденций, ослаблявших и подрывавших не только институциональные, но в первую очередь духовные устои самодержавной монархии, изначально созидавшейся по законам патернализма и религиозного послушания. В конечном итоге ведь рухнула не просто «Царская монархия», о чем чаще всего говорят и размышляют, а именно «Православная монархия», о чем упоминают крайне редко. А, между тем, здесь скрыта органическая причина исчезновения коронной власти, которая не имела исторических шансов на существование в условиях индустриально-буржуазного общества.

В начале XX века русская социо-государственная модель сохраняла, и по форме, и по сути органические признаки традиционалистской христианской системы, которая в Западной Европе стала считаться анахронизмом уже в XVIII веке. Россия же оставалась не просто христианской, а именно православной монархией, сохраняя символы, каноны и нормы веры и жизни, исключавшие принципы социального торжества личного начала и индивидуального успеха, на которых зиждилась вся западноевропейская цивилизация новейшего времени. В этом заключалась ее историческая неаутентичность и феноменологичность. Дело не сводилась просто к «отсталости» социальной организации или форм хозяйства. Это лишь внешние контуры сложной историко-культурной амальгамы, которую являла Россия и в начале XX века. Воздействие индустриальной, или буржуазной цивилизации, которая стала фактом в целом ряде стране, было сильным и всесторонним. Невозможно отрицать, что в начале XX века Россия ускоренно двигалась по тому социально-экономическому пути, на который такие страны как Англия, США, Германия, Голландия, Франция и некоторые другие встали значительно раньше, добившись на этом направлении заметных экономических результатов. Для России же этот путь открывал не благополучное будущее, а являлся дорогой к крушению. Острота исторической коллизии не исчерпывалось популярной в либеральных кругах проблемой несоответствия самодержавной власти новым «потребностям времени». Этим требованиям не отвечала и основная толща социальной среды, этически и психологически не способная воспринять ценности и фетиши индивидуальной частнособственнической цивилизации. В противоречии между требованиями секулярной цивилизационной модернизации и возможностями русской православно-культурной исторической модели заключалось основная линия разлома, чем дальше, тем больше делавшая эту модель существования неустойчивой. Онтологически это являлось столкновением Цивилизации и Культуры, столкновением не имевшим компромиссного решения. Если продолжить метафорические заключение философа Н.А. Бердяева, назвавшего цивилизацию «рабством у тлена», то русский культурно-исторический тип можно без всякой натяжки назвать «рабством у Духа». Торжество цивилизационных принципов неизбежно должно было не просто отринуть или видоизменить исторически культурную самобытность, а полностью заменить ее, что в конечном итоге и произошло.

Весь комплекс самодержавно-государственнных представлений базировался на христианской идее Истины, на этой великой трансцендентальной Реальности, которая не могла обосновываться секулярными методами. Как Истина христианства предметно недоказуема, так обусловленная ею истина Самодержавия – лишь предмет веры и приятия, но не объект логически-лексических спекуляций. Идея царской власти как идея священного служения содержала огромный духовный потенциал, реально и раскрывавшийся в многовековом успешном деле державоустроения. Крушение монархии явилось следствием не столько и не только общественно-политических, военных и экономических факторов. Эти проблемы на самом деле были серьезны и глубоки. Однако главная, органическая причина коренилась не здесь.

Февральская революция (а это была в полном смысле слова революция) явилась результатом глубочайшего духовного кризиса, стала следствием в первую очередь дехристианизации сознания. Как предупреждал еще раньше митрополит Московский Владимир (Богоявленский): «Враги нашего отечества так много употребляют усилий к подрыву нашей веры и Церкви, конечно, выходя из того убеждения, что там, где падают алтари, - падают и престолы». Владыка оказался провидцем. Фактически «алтарь» в России начал падать значительно раньше «престола».

Конечно, говорить о том, что вся Россия отреклась от Православия было бы неверно. Но то, что большая часть общественных сегментов, которых принято называть «состоятельными» и «образованными», с Православием как универсальным миросозерцанием рассталась, в том не приходится сомневаться. Со времени Петра I, с начального рубежа насильственной европеизации, православная вера постепенно лишается своего универсанализма, теряет значение абсолютного нравственного критерия в делах общественных. В соответствии с реформаторской традицией, вера приобретает значение «верования», превращается в частное дело отдельного лица. Попытки некоторых монархов (здесь особо примечательны фигуры Александра III и Николая II) личным благочестием возродить государственно-православный дух никакого заметного воздействия на общественное сознание не оказали. Не говоря уже об интеллигенции, большая часть которой с момента своего зарождения оказалась носительницей антиправославных настроений, даже для многих сановных персон, для «первых слуг государя», посещение церкви, как и в Западной Европе, являлось часто лишь ритуальным элементом воскресного времяпрепровождения.

Секуляризм, как мироощущение, выступал не просто оппонентом традиционного, «староверного» Православия, но был его антиподом, а следовательно неизбежно, раньше или позже, но оказывался и в столкновении с царекратическим принципом власти. Если Православие выступало в качестве структурообразующей, центростремительной государственной силы, то обмирщенное сознание, восставая против церковного ранга, вольно или невольно, но одновременно бросало вызов и принципу власти, а, следовательно, являлось по отношению к государству силой центробежной. Сам факт утверждения капиталистического уклада в России, вся буржуазно-индустриальная модернизация, вела к сокрушительной социальной метаморфозе. Она проявлялась в раскрестьянивании России, в моргинализации огромных масс населения, по мере укрепления капиталистически-индустриальной инфраструктуры, все больше и больше терявших не просто свои исходные сословные признаки, но и признаки народного архетипа. Эта неизбежная, так называемая демократизация, затрагивала уже нижние этажи социальной пирамиды, показывая, и с этой стороны, что время исторической России подходило к концу.

Если даже и не считать торжество коммунистов в 1917 году и всю их политическую практику «цивилизационным прорывом», то все равно нельзя не признать сам факт их утверждения крупнейшей национально-культурной катастрофой в истории России, продемонстрировавшей теоретически и практически полную несостоятельность народнических и либеральных теорий. Историческая действительность показала, что реальной альтернативой самодержавной системе являлся лишь политический радикализм экстремального толка, являвшийся продуктом моргинализации социальной среды. 

В 1905-1906 годах обозначилось структурирование общественных сил, носивших до того характер аморфных политических течений. В этот период возникло несколько политических объединений, имевших характер общероссийских политических партий и действовавших как легально, так и нелегально. Всего в России до 1917 года действовало около 150 политических объединений, называвших себя партиями. В подавляющем большинстве это были или недолговечные структуры, или малочисленные конгломераты случайных социальных элементов, или узко регионально-национальные союзы (польские, еврейские, латышские, армянские и т.д.). Партий общероссийских, охватывающих территорию империи, задавших тон в политической жизни государства было немного.

Среди партий, возникших до событий 1905 года, наиболее значимыми являлось две: и Российская социал-демократическая рабочая партия («эсдеки») и Партия социалистов-революционеров («эсеры»). Первая заявила о себе в 1898 года и о ней речь пойдет ниже. Партия же социалистов-революционеров оформилась как партия в 1901-1902 годах. Она объединяла различные народнические кружки и группы, действовавшие еще в XIX веке и считавшими себя продолжателями дела народовольцев. Главными деятелями партии являлись: Е.К.Брешко-Брешковская (1834-1844), Г.А.Гершуни (1870-1908), М.Р.Гоц (1882-1940), В.М.Чернов (1873-1952), М.А.Натансон (1851-1919), А.А.Аргунов (1866-1939), Е.Ф.Азеф (1869-1918), Б.В.Савинков (1879-1925). В 1905-1907 годах в России действовало несколько десятков эсеровских партийных организаций, объединявших примерно 2,5 тысячи человек.

На протяжении многих лет эсеровские лидеры разрабатывали программу партии, и этот длительный процесс отразил трудную мировоззренческую дилемму: как соединить народнические представления о специфическом пути России к социализму с капиталистической действительностью. С конца XIX века вторжение буржуазных отношений в деревню невозможно было не заметить. Эта реальность разрушала народнические грезы о русском крестьянине, как «о прирожденном социалисте» и об общине, как о «естественном элементе» будущего социалистического строя. В конце концов, партийная программа, приемлемая для большинства эсеровских кружков, и синтезирующая народнические и марксистские идеи была принята съездом партии в 1906 году.

Основными требованиями ее являлись: свержение монархии, установление демократической республики на федеративных началах, осуществление полных политических свобод, законодательная защита «человека труда», признание за отдельными национальностями безусловного права на самоопределение, выборность и сменяемость всех должностных лиц, отделение церкви от государства, уничтожение постоянной армии и замена ее народным ополчением. В области аграрных отношений эсеры выступали за полную «социализацию земли», за изъятие ее из товарного оборота и превращение из частной собственности отдельных лиц и групп в общенародное достояние. В собственность государства переходили все природные недра. Сельскохозяйственные же угодья поступали в распоряжение «центральных и местных органов народного самоуправления», а пользование землей должно было стать уравнительно-трудовым, обеспечивающим потребительскую норму «на основании приложения собственного труда».

Главным способом политической борьбы эсеры признавали индивидуальный террор, который они рассматривали как средство агитации и возбуждения общества. Они создали строго законспирированную Боевую организацию, на счету которой числилось множество покушений на должностных лиц государства. В числе погибших от рук эсеровских боевиков были: министр внутренних дел Д.С.Сипягин (1902 год), харьковский губернатор князь И.М.Оболенский (1902), уфимский губернатор Н.М.Богданович (1903), министр внутренних дел В.К.Плеве (1904), великий князь Сергей Александрович (1905). На протяжении нескольких лет эсеры вынашивали план убить царя, но осуществить намерение им не удалось. Террористическая тактика эсеров в конечном итоге потерпела полный провал, а одной из причин его стало нравственное разложение и деградация «антрепренеров террора». «Дело Азефа» нанесло жестокий удар по декларируемым «высоким идеалам» эсеровских борцов. Евно Фишелевич (Евгений Филиппович) Азеф на протяжении длительного времени входил в число руководителей эсеровской партии, а в 1903-1908 годах даже возглавлял Боевую организацию. Но еще в 1893 году, находясь за границей, он предложил Департаменту полиции свои услуги в «освещении антиправительственных замыслов и деятельности» эмигрантских кружков. Департамент полиции принял на службу информатора, положив ему ежемесячное содержание в 50 рублей. На протяжении ряда лет Азеф являлся одним из самых ценных осведомителей полиции, а плата ему за услуги достигла огромной по тем временам суммы - 1000 рублей в месяц. Он выдавал многие планы террористических групп, их явки, транспорты с нелегальной литературой и оружием. Одновременно Азеф организовывал громкие террористические акции (убийство Плеве, Сергея Александровича), что долго отводило от него подозрение в провокаторстве. В 1908 году грянул гром: бывший начальник Департамента полиции А.А.Лопухин (1864-1929) подтвердил факт сотрудничества Азефа с тайной полицией. Дело обернулось громким скандалом для правительства, а эсеровскую партию оно повергло в состояние коллапса.

* * *

В октябре 1905 года в Москве состоялся учредительный съезд Конституционно-демократической партии, принявший программу и устав. Эта партия - крупнейшее объединение российского либерализма - для «широкого пользования» установила и другое название: Партия народной свободы. В обиходе ее называли «кадетской», а членов – «кадетами». «Партия народной свободы» сыграла заметную роль во многих драматических коллизиях последних лет монархии. Кадеты доминировали в Первой и во Второй Государственных Думах, выступили инициаторами и стали фактическими руководителями образованного в августе 1915 года антиправительственного «Прогрессивного блока».

Во главе стояли известные общественные деятели: П.Н.Милюков, В.А.Маклаков, П.Б.Струве, В.Д.Набоков (1869-1922), А.И.Шингарев (1869-1918), Ф.И.Родичев (1853-1932), И.И.Петрункевич (1843-1928), князья Павел Д. Долгоруков (1866-1927) и Петр Д. Долгоруков (1866-1945), князь Д.И.Шаховской (1861-1939). Лидеры кадетов старались представить свое партийное объединение неким рупором общенациональных интересов, выразителями «чаяний всей страны». Один из идеологов и создателей кадетской партии П.Б.Струве формулировал политическую философию партийного объединения следующим образом: «Партия народной свободы есть партия либеральная – она отстаивает свободу личности, гражданские права и широчайшее самоуправление. Она есть партия демократической конституции, и она есть партия демократических социальных реформ…Существенное отличие нашей партии от известного типа партий, стоящих налево и направо от нас, заключается в том, что наша партия не классовая…Классовым партиям наша партия противопоставляет себя, как партию национальную». В истории еще не существовало случая, чтобы одна единственная партия выражала интересы всех социальных групп какой-либо страны. Русские кадеты-интеллектуалы провозгласили появление подобного феномена.

В реальной жизни социальной основой партии являлись земско-либеральные элементы левой ориентации, профессура крупнейших университетов, и лица свободных профессий (адвокаты, врачи, журналисты, писатели). Общелиберальные лозунги и призывы кадетов находили в указанных кругах широкий отклик и после создания партии ее ряды быстро росли. Уже весной 1906 года численность партии достигла 70 тысяч человек. Однако после спада революционного напряжения численность резко пошла вниз: весной 1908 года в составе кадетской партии состояло не более 30 тыс. человек.

Программа конституционно-демократической партии вобрала в себя многие представления передовой либеральной европейской мысли. Здесь были положения о равенстве всех перед законом, о ликвидации сословных разграничений, прямых и всеобщих выборах, о свободе совести и вероисповедания, о свободе печати и общественных ассоциаций, о неприкосновенности личности и жилища, о свободе передвижения, о ликвидации паспортной системы, о свободе культурного самоопределения. Кадеты высказывались за контроль Думы за государственными финансами и за деятельностью высшей администрации. Программа была нацелена на создание конституционного правления, предусматривала разделение властей (исполнительной, законодательной, судебной) и создание широкой сети местных институтов самоуправления по европейским образцам. Кадеты обошли вопрос о форме государственного устройства, написав, что «Конституционное устройство российского государства определяется основным законом», и выступали за избрание народных представителей «всеобщею, равною, прямою и тайною подачей голосов».

В аграрной области кадеты ратовали «за увеличение землепользования населения» и признавали возможным отчуждение частновладельческих земель и передачи их в руки безземельных и малоземельных крестьян. С этой целью они считали необходимым пересмотреть земельное законодательство для облегчения условий аренды, развивать государственную помощь делу обустройства землепользователей на новых местах, распространить рабочее законодательство на область аграрных отношений. В рабочем вопросе кадеты призывали к свободе рабочих союзов и собраний, к укреплению роли рабочей инспекции на производстве, установлению восьмичасового рабочего дня, развитию охраны женского и детского труда, совершенствованию рабочего страхования.

В общем и целом кадетская программа выглядела весьма прогрессивно, и ее осуществление несомненно означала бы огромный прорыв в деле «европеизации», если бы не одно «но». Кадеты, исписав за годы своего существования горы бумаг, произнеся бессчетное множество речей, разоблачив и заклеймив всех деятелей самодержавного режима за их нежелание и неумение осуществлять «правильную политику», так и не предложили самого главного: механизма реализации своих красивых благопожеланий. Отвлеченная декларативность программы наиболее наглядно проявлялась в их рассуждениях по аграрному вопросу.

Признав принцип насильственного отчуждения частновладельческих земель, кадеты деклалировали, что это перераспределение должно было осуществляться «за счет государства», а бывшие владельцы земли должны были получить компенсацию «по справедливой (не рыночной) оценке». Что такое «справедливая» оценка, кто будет ее определять, какова конкретная механика движения земли по формуле владелец–государство-владелец этого никто из кадетов так и не объяснил.

Главный «аграрный специалист» кадетской партии, творец ее аграрной программы М.Я.Герценштейн, написавший серию научных трудов о кредите и финансовом хозяйстве главным образом европейских стран, вообще полагал, что такие вопросы являются «несущественными». Возражая представителям правительства, считавшими, что действительная цена земли может устанавливаться лишь в процессе рыночного оборота, патетически восклицал: «По вашему мнению, справедливая оценка та, которая устанавливается на рынке. На это я могу вам ответить: те цены, по которым теперь продаются земли, я не могу считать справедливыми. Земля должна продаваться по более дешевой цене». «Аграрный специалист» не признавал существующие рыночные цены справедливыми, выступая за административную регуляцию рыночных отношений. Кадеты наивно полагали, что отняв землю у одних, и передав ее другим, по неведомой никому «справедливой» оценке, можно будет, как вещал Герценштейн, «превратить батрака в крестьянина». Конъюнктурная риторика и исповедуемая «идеология государственного отщепенства» определи резко отрицательное отношение кадетской партии к столыпинской реформе, нацеленной как раз на то, чтобы, не на словах, а на деле превратить батрака в крестьянина. Открытые и завуалированные нападки на П.А.Столыпина и его аграрный курс являлись обязательными для кадетских лидеров и их главного рупора газеты «Речь».

Хотя в марксисткой историографии было принято относить кадетов к числу «буржуазно-либеральных партий», но аграрные пункты кадетской программы, фактическая стратегия и тактика данного партийного объединения идеологически роднит его не с либеральными партиями западноевропейского типа, а с российским социалистическим радикализмом.

 * * *

Второй крупнейшей партией либеральной ориентации был «Союз 17 октября» («октябристы»), организационно оформившиеся в 1906 году. Октябристы были значительно правее кадетов, и их представления в области государственного устройства носили более определенный характер. Они выступали за конституционную монархию, рассматривая Октябрьский манифест как «величайший переворот в судьбах отечества», устанавливавший начала конституционной монархии. Они выступали за сохранение единства и нераздельности Российского государства, но при непременном равенстве всех народов и при их праве на культурное развитие, считая. Хотя они считали, что монарх должен сохранять свои сильные властные прерогативы, но при непременном союзе с народным представительством. Октябристы выступали за свободу слова, собраний, союзов, свободу передвижения, свободу труда, предпринимательства, за неприкосновенность собственности.

В области аграрной они считали необходимым осуществить насущные реформы для «решительного и бесповоротного приобщения крестьян к полноте гражданских прав наравне с остальными гражданами». Они предлагали снять все правовые ограничения для крестьянского сословия и оказать государственную поддержку «к поднятию производительности земледелия». Признавая социальную остроту рабочего вопроса, октябристы ограничивались призывами пересмотреть и усовершенствовать рабочее законодательство, развивать страховую помощь, разрешить свободу профессиональных союзов, но при этом «законодательно регулировать условия экономической борьбы».

Октябристы не являлись строго организованной партией; это был скорее временный союз довольно разношерстных общественных элементов из числа имущих, желавших принять участие в выработке политических решений. Во главе партии стояло правое крыло земско-либерального движения во главе с графом П.А.Гейденом (1840-1907), Д.Н.Шиповым, М.А.Стаховичем (1862-1932), Н.А.Хомяковым (1850-1925). Но уже в 1906 году на первую роль выдвинулся выходец из семьи старинного московского купечества, известный деятель Московского городского управления А.И.Гучков (1862-1936), ставший бесспорным лидером партии.

* * *

В конце 1905 года стали структурно оформляться и политические партии правой ориентации, объединявшие сторонников неограниченной монархии, приверженцев исторических начал власти, выступавших против конституционных нововведений и усматривавших в них угрозу трону и России. Но до самого конца самодержавия сколько-нибудь значительной организованной политической силы у власти не было. Потом, когда была избрана Третья Государственная дума, появились значительные фракции проправительственной направленности, но вне думских стен политическая роль подобных объединений была мало заметной. Это объяснялось не тем, что не было сторонников монархии, что все население сплошь стало либеральным или радикальным. Суть проблемы коренилась в другом: самые лояльные элементы оказались и наиболее политически инертными. Консервативное миросозерцание (на современном политологическом жаргоне это называется «ментальностью»), зиждилось на вере и традиции, на почитании власти, на признании Божественного происхождения ее. Подобные ценности и представления невозможно было пропагандировать на митинге, их нельзя было соблазнительно изложить в политической листовке, или на страницах массовой брошюры. Русский человек, русский монархист и православный человек являлись в данном случае синонимами. Вера в Бога, вера в царя, вера в Россию существовали нераздельно, и если не было одной из составляющих эту триаду, то не могло существовать и остальных.

Попытки создания крепкой общероссийской монархической партии, партии порядка, партии традиции предпринимались неоднократно и начались они еще до революционных потрясений 1905 года. Первой заметной общественной организацией в этом ряду стало Русское Собрание, возникшее в конце 1900 году. Устав его был утвержден 26 января 1901 года. Задачи деятельности формулировались следующим обществом: «Ознакомить общество со всем, что сделано важного и своеобразного русскими людьми во всех областях научного и художественного творчества». В начале общество сконцентрировало свои усилия на организации библиотек и читален, проведении вечером и лекций по русской истории и культуре. Во главе организации стояли известнейшие деятели консервативного направления: писатель, князь Д.П.Голицын (1860-1928), правнук декабриста князь М.В.Волконский, барон Н.А.Энгельгардт (1867-1942), издатель влиятельной газеты «Новое время» А.С.Суворин (1834-1912), профессор А.С.Вязигин, приват-доцент Петербургского университета, литературовед, журналист и писатель Б.В.Никольский (1870-1919).

Русское Собрание несколько лет было центром притяжения всех правых сил. В ноябре 1905 года оно опубликовало свою избирательную программу, ставшую образцом для подражания других монархических организаций. В ней однозначно выражалась приверженность неограниченной монархии, и говорилось о необходимости единения царя и народа. В конце 1905 года в Петербурге возникла самая значительная правая организация – партия Союз русского народа (СРН), устав которой был утвержден 7 августа 1906 года. Ее возглавили А.И.Дубровин (1855-1918) и В.М.Пуришкевич (1870-1920). Первый был врачом по профессии и состоял раннее в Русском Собрании, а второй происходил из дворян Бессарабской губернии, служил чиновником в Министерстве внутренних дел и являлся завсегдатаем петербургских консервативных салонов. Союз русского народа вскоре стал самой массовой и влиятельной организацией правых.

Установить точную численность СРН невозможно, так как в партии какой-либо строгой регистрации не велось. Руководители монархических организаций в 1905-1906 годах определяли число своих приверженцев минимум в 3 миллиона человек. Департамент же полиции насчитал в начале 1908 года в 78 губерниях 358758 членов Союза Русского Народа и 47794 члена других монархических организаций. Если считать полицейские цифры адекватными, то СРН являлся в этот период вообще наиболее массовой политической организацией в России. СРН издавал газету «Русское Знамя», являвшуюся в течение нескольких лет самым тиражным рупором правых (максимальный ежедневный тираж - 15 тысяч экземпляров).

Главная политическая задача крайне правых, которых оппоненты и враги из рядов либералов и радикалов окрестили «черносотенцами», состояла в сохранении неограниченной монархии, в защите принципа единой и неделимой империи. С конца 1905 года эти силы становятся активными, их влияние и роль не может отрицать никто. Многотысячные толпы на митингах и манифестациях производили сильное впечатление на очевидцев и убеждали правоверных монархистов в том, что не исчезла народная поддержка старых русских государственных ценностей. За Царя, за Родину, за Веру - эти простые, эмоциональные призывы выводили на улицы людей. И хотя возглавлялась правое движение людьми образованными, политически сведущими, движущей силой его был простой, «черный народ», для которого призывы к конституционному устройству и правовому государству являлись пустым звуком.

Правые монархисты это понимали, и их стратегия и тактика была рассчитана в первую очередь на людей с невысоким уровнем политического кругозора. В первых пунктах устава Союза Русского Народа говорилось, что эта организация «постановляет себе неуклонною целью развитие национального русского самосознания и прочное объединение русских людей всех сословий и состояний для общей работы на пользу дорогого Нашего Отечества - России единой и неделимой. Благо Родины - в незыблемом сохранении православия, русского неограниченного самодержавия и народности». Всё это декларировалось тогда, когда в России вводилось национальное законодательно-представительное учреждение в виде Государственной Думы, когда уже были пересмотрены Основные законы, и из них было исключено положение о том, что царь - «неограниченный». Наряду с этим говорилось, что «никакой новый закон не может последовать без одобрения Государственного Совета и Государственной Думы и воспринять силу без утверждения Государя Императора».

Сразу после издания в апреле 1906 года измененной редакции Основных законов, разгорелись острые политические дискуссии о характере русской государственной системы, о правовом облике власти. Одни полагали, что введение принципа разделения властей - показатель установления демократических порядков; другие же, главным образом из рядов оппонентов и противников режима, считали, что всё это «фиговый листок самодержавия» и что при первой же возможности власть ликвидирует то, что «удалось вырвать в освободительной борьбе». Для русских правых в этом пункте существовала полная определенность. Они были убеждены, что демократические свободы, парламентский строй и ответственность исполнительной власти перед законодательной может быть и хороши в Европе, но совершенно не подходят для русских условий. По этим представлениям, «простой русский народ» еще слишком далек от западных политических норм и представлений, он сформировался в совершенно иной исторической обстановке и поэтому в России не могут «произрастать чужестранные цветы».

Лидеры правого движения не питали иллюзий насчет того, что они могут рассчитывать на поддержку в образованных слоях населения. Их главная опора, их базовый социум - тёмная и инертная масса, способная усвоить только эмоциональные и доступные понимаю политические призывы. На съезде монархистов в конце 1906 года в Киеве один из участников барон Н.А. Энгельгардт призывал начертать на черносотенном знамени простые и ясные слова: «Россия для русских! За Веру, Царя и Отечество! За исконные начала: Православие, Самодержавие и Народность! Долой революцию! Не надо конституции! За самодержавие, ничем не ограничиваемое!». И эти формулы в той или иной форме были вписаны в программы всех правых партий.

Русские монархисты-традиционалисты очень ободрились, что уже после манифеста 17 Октября 1905 года император Николай II удостаивал их представителей аудиенций и на этих приемах, 23 декабря 1905 года и 16 февраля 1906 года, произнес слова, столь желанные для уха «истинно русского человека»: «Самодержавие мое останется таким же, каким оно было встарь»; «Я верю, что с вашей помощью Мне и Русскому народу удастся победить врагов России», «Возложенное на Меня в Кремле Московском бремя власти Я буду нести Сам и уверен, что Русский народ поможет Мне. Во власти Я отдам отчет перед Богом»; «Объединяйтесь, русские люди, я рассчитываю на вас». Казалось, что монарх солидарен с правыми в неприятии всех политических новаций, объявленных в Октябрьском манифесте. Да, Царь тоже считал, что изменение принципов и структуры власти вещь вредная и недопустимая. Сердцем он был с теми, кто ратовал за сохранение исконных начал и основ. Но слово было произнесено, решение встать на путь либеральных преобразований было бесповоротным. Еще накануне издания Манифеста 17 Октября 1905 года Царь писал генералу Дмитрию Трепову: «Да, России даруется конституция. Немного нас было, которые боролись против нее. Но поддержки в этой борьбе ниоткуда не пришло, всякий день от нас отворачивалось все большее количество людей, и, в конце концов, случилось неизбежное. Тем не менее, по совести я предпочитаю давать всё сразу, нежели быть вынужденным в ближайшем будущем уступать по мелочам и всё-таки прийти к тому же».

Правые же воспринимали нарождающийся парламент как совещательное собрание при императоре. В уставе Союза Русского Народа говорилось, что «Государственная Дума, чуждая всяких ограничений царской власти, должна быть национально-русскою. Она обязана правдивым осведомлением о действительных нуждах народа и государства, помогать законодателю осуществлять назревшие преобразования». (Правые распространяли понятие «русские» не только на собственно русских, но и на украинцев и белорусов). Когда в начале 1906 года стало ясно, что выборы в Государственную Думу состоятся, то правые вынуждены были принять новые социальные условия и бороться за депутатские мандаты. Это было ново, нежеланно, но неизбежно. С трудом, без всяких навыков и интереса, традиционалисты вступали на зыбкую почву открытой политической борьбы, борьбы социальных идей и партийных тактик. Они все еще были убеждены, что большинство однозначно скажет «нет» чуждым «русскому духу» поветриям. Накануне выборов по всей России рассылались различные печатные материалы, в которых заклиналось не идти на поводу «у врагов России».

В изданной массовой тиражом листовке под характерным названием «Самодержавие или конституция?» говорилось: «Государь решил призвать для постоянного совета по делам государственным и указаний на нужды народные лиц, для этой цели самим населением выборных... Истолковывать закон о Государственной Думе и Манифест 17 Октября как введение конституции (парламентского строя) для России и отказ Государя от Самодержавия могут только люди, желающие взять власть Государственную в свои руки».

Со второй половине XIX века культурный процесс в России обогатился новыми эстетическими и тематическими направлениями, раскрылся многоцветием художественно-творческих дарований человека. То, что формировалось и сформировалось ранее, стало основополаганием, взрастившим новые и невиданные дары. Философская мысль, литература, театр, музыка, пластические и изобразительные искусства продемонстрировали выдающие образцы, благодаря которым культура России заняла раз и навсегда почетное место в ареале мировых достижений человечества. И когда говорят о Русской Культуре, как явлении универсального уровня, то имеют в виду главным образом имена мастеров и творческие свершения, приходящие на время второй половины XIX-начала XX веков. Культура, оставаясь по духу и смыслу несомненно явлением национальным, по своим эстетическим приемам, художественному качеству выдвинулась в разряд явлений всемирного порядка.

Глубинные духовно-нравственные импульсы культуры, взращенные многовековой православной традицией, одушевляли её и в новое время. Темы страдания «униженных и оскорбленных», сострадания «маленькому человеку», заявленные с такой пронзительной силой в «Станционном смотрителе» и «Капитанской дочке» А.С.Пушкиным и в «Шинели» Н.В.Гоголем, неизменно оставались в фокусе внимания и потом, и не только в литературе. Великое русское живописное направление, получившее название «Передвижники», в значительной своей части – это есть гимн состраданию, а не простое любование красотами земного мира. И не удивительно, что основными направлениями русского изобразительного искусства долго оставались портретная, историческая и жанровая живопись. Лишь к концу XIX века получает свое развитие жанр пейзажа.

Хотя тенденции секуляризации и расцерковления с каждым десятилетием все больше и больше давали о себе знать, все явственней проступали в самых разных областях художественно творчества, но те эсхатологические чаяния, упования на конечное торжество Света и Справедливости, столь характерные для исторического облика культуры в минувшие века, не исчезли. Дидактическая направленность творчества, взращенная пасторским духом творимого публичного слова и образа былых времен, давала о себе знать даже в тех случаях, когда никакой видимой связи с сакральным авторитетом не только не наблюдалось, но подобная сопряженность вообще отрицалась.

Органический парадокс русской культурной трансформации отражал общую особенность исторического пути России: перенимая, впитывая в себя многие правовые, этические, эстетические принципы и нормы западноевропейского цивилизационного мироустроения, Россия оставалась по сути своей страной небуржузной, страной православной цивилизации. Тот, по определению Макса Вебера («Карл Маркс капитализма»), «дух капитализма», творивший и сотворивший реальную действительность на Западе, в России мало что определял и совсем не был демиургом исторического действия. Сходное явление наблюдалось и в области культуры, не оставившей ни одного примера не только восторженного славословия по адресу «владельцев заводов, газет, пароходов», но даже и проявлений какой-нибудь сдержанной симпатии. Как замечательно заключила Марина Цветаева (1892-1941), «осознание неправды денег в русской душе невытравимо». Большие русские писатели, такие как Ф.М.Достоевский, Л.Н.Толстой, Н.С.Лесков, И.С.Тургенев, А.П.Чехов, И.А.Бунин, описавшие разные человеческие характеры, оставившие целую галерею персонажей, представлявших весь социальный спектр России, от царских чертогов до крестьянской избы, так и не остановили своего заинтересованного взора на представителях предпринимательской корпорации. Как будто и не было таковых в России.

Общий антибуржуазный социо-психологический климат России совершенно не меняло то широкое развитие благотворительности, те колоссальные пожертвования на общественные надобности, на строительство школ, больниц, приютов, библиотек, музеев и театров, которыми заслуженно славились российские предприниматели. Хотя Россия являлась в первую очередь сельскохозяйственной страной, где огромные финансовые личные или семейные состояния были редкостью, но подобные многочисленные акции той поры, измеряемые в нынешних ценах миллионами и десятками миллионов долларов, нельзя не признать феноменальными. Однако когда «грянул гром революции» и «пали оковы самодержавия», то буржуазия сразу же оказалась в числе социально обреченных сегментов общественной среды. Один из видных промышленников Ауэрбах В.А. (1876-1928), переживший революционный катаклизм, вспоминал: «Воспринявшие заветы великого противника цивилизации многие вместе со своими учителем Л.Н.Толстым видели в торговой и промышленной прибыли «грех», а марксисты «грабеж» и только очень и очень немногие понимали, что предприниматель творит необходимое государству дело, что он открывает новые источники народного благосостояния, что он укрепляет мощь и независимость нации. И даже те, кто это понимали, нередко относились к деятелям торговли промышленности с некоторым осуждением. Во время революции отрицательное отношение к ним, за немногими исключениями, было всеобщим».

В целом это наблюдение нельзя не признать адекватным, но оно нуждается в важном коррективе. Нет предметных оснований считать, что антибуржуазные проповеди Л.Н.Толстого оказали какое-то фатальное воздействие на ход истории; он не столько формулировал подобное мировоззрение, сколько со свойственными ему талантом и мастерством выражал те настроения, которые исстари коренились в русской почве.

Русская культура, по духу, форме, по своим устремлениям всегда была антииндивидуалистической. Её ценности, ориентиры и фетиши лежали за пределами того, что принято называть «современной цивилизацией», зиждущейся на приоритетах личного начала, правах субъективного «я». Русская же историческая традиция, все самые яркие достижения и свершения человеческой натуры, все то, что в русской историософской мысли чаще всего обозначалось не понятием «цивилизация», а понятием «культура», все это веками вызревало в православно-социальной среде, где приоритет частного над целым, возвышение личного интереса и индивидуальных устремлений, считались вещами недопустимыми, «богопротивными», а потому - аморальными. Русское восхищение Западом, это, как правило - умозрительное любование придуманным совершенством, это преклонение перед «страной святых чудес» (Алексей Хомяков), а не перед царством денежной корысти, прагматического расчета и личного комфорта. Близкое соприкосновение с повседневной буржуазной реальностью почти всегда приводило или, по словам А.И.Герцена, к «краю нравственной гибели», или вызывало активный интеллектуально-духовный протест, как то произошло со всей русской интеллектуальной элитой, оказавшейся в изгнании после 1917 года. Новые впечатления от «европейского Эдема» совсем не соответствовали старым представлениям. С горькой иронией о том написал культурфилософ Ф.А.Степун: «Но вот мы изгнаны из России в ту самую Европу, о которой в последние годы так страстно мечтали, и что же? Непонятно, и все-таки так: изгнанием в Европу, мы оказались изгнанными и из Европы. Любя Европу, мы, «русские европейцы», очевидно, любили ее только как прекрасный пейзаж в своем «Петровом окне»; ушел родной подоконник из-под локтей – ушло очарование пейзажа». Западнические настроения среди русской диаспоры очень быстро рассеялись без следа. И как когда-то Герцена, по его собственному признанию, от нравственной гибели «спасла вера в Россию», так и немалое число его потомков та же метафизическая вера поддерживала и не давала потерять историческую аутентичность годы и десятилетия в чужой культурной среде.

Эндемичность сущностного содержания русской культуры объяснялась тем, что, став секулярной по своему внешнему выражению, она сохранила глубокую духовную интенцию. Чаяние «царства Божия на Небе», сменилось поиском «царства Божия на земле», на смену Христианству пришла социальная религия. Перемена векторов приоритетов, мало отразились на самоотверженной преданности самим устремлениям. Отсюда проистекала та жадная тяга к поиску «идеала», которой, начиная с середины XIX века, были обуреваемы поколения молодых (и немолодых) людей; отсюда - такой интерес и «провозвестникам грядущего», такой восторг по адресу людей, отдававших себя беззаветному служению высокой цели. Причем, «нравственного идеала» от произведений искусства требовали не только представители новой, «социальной эстетики», заявившие во весь голос о себе во второй половине XIX века, но и те, кто являлся антиподом этого течения, сохраняя неколебимую веру в пастырско-нравоучительное предназначение художественных произведений. Так, в 1887 году, ознакомившись с драмой Л.Н.Толстого «Власть тьмы», обер-прокурор Святейшего Синода К.П.Победоносцев с возмущением писал Александру III: «Искусство писателя замечательное, - но какое унижение искусства! Какое отсутствие, - больше того, - отрицание чувства, какое унижение нравственного идеала, какое унижение вкуса!».

Любые проявления тяги к личному благополучию индивидуума клеймились как низкое «мещанство», недостойное внимания художника. Это антибуржуазная направленность культуры вообще и особенно художественной культуры, ярче, зримее всего отразилась на русской литературе, игравшей по своему значению исключительную роль в социальной жизни. В этом отношении русская литература стоит особняков в ряду других великих мировых культурных явлений. Несмотря на то, что в России выпускалось немало коммерческой рыночной продукции, а среди лидеров продаж никогда не фигурировали имена ни Достоевского, ни Толстого, ни Горького (в начале XX века на книжном рынке по величине тиражей доминировала плодовитая сочинительница «семейных романов» А.А.Вербицкая), но «властителями дум», законодателями социально-психологических настроений оставались крупнейшие мастера. От них ждали вещих предсказаний, им предписывалась роль оракулов, литературным героям их произведений поклонялись, им подражали. Самые известные случаи, «люди будущего» - Рахметов из «Что делать?» Н.Г.Чернышевского и Базаров из «Отцов и детей» И.С.Тургенева, ставших своеобразными «альтер эго» для нескольких поколений социально обеспокоенной молодежи.

Середина XIX века - рубеж поворота от художественной эстетики, от романтизма и классицизма, с их поклонением искусству, к социальному реализму, доходящего порой до бытового натурализма. Процесс демократизации культуры, то, что одни называли «эстетикой улицы» (Г. Успенский) а другие - «возвышением мужика» (С. Франк), становится фактом времени. От искусства начинают требовать, чтобы оно давало ответы на «злободневные вопросы», указывало пути в жизни, утверждало высокие общественные идеалы и героев будущего. Наступает время культа прогресса, религиозного благоговения перед наукой, под которой подразумевалось исключительно естествознание. Морализаторство и обличение несовершенства окружающей действительности, по страстной непримиримости напоминающие сочинения христианских ортодоксов средних веков, становятся символами времени. Как заметил исследователь русской общественной мысли Зеньковский В.В., «этот духовный склад слагается с необыкновенной быстротой и очень скоро создает действительную пропасть между новой и предыдущей эпохами». Без учета наличия подобного «духовного склада» очень трудно понять, почему такие произведения, в художественном отношении весьма спорные, как роман Н.Г. Чернышевского «Что делать?» или пьеса А.М.Горького «На дне» имели такой широкий общественный резонанс.

В 40-50-е годы XIX века в общем и целом единый до того культурфилософский контекст русской культуры расщепляется. Складывается три главных духовно-мировоззренческих вектора, принадлежность к которым определялась не столько эстетическими принципами или социальными доктринами, а степенью приближения к универсальным ценностям Христианства. Первый, восходящий к В.Г.Белинскому и Н.Г.Чернышевскому, имел разные составляющие, по сути же знаменовал полный разрыв с Церковью, и неизбежно вел в реализм, позитивизм и атеизм. На место традиционной сакральной религии, они выдвигали культ свободной от «исторических предрассудков» творческой личности, способной изменить все устоявшиеся нормы и преобразовать мир на рационалистических основаниях. В крайнем своем виде, нашедшая воплощение в большевизме, эта мировоззренческая установка отразилась в девизе «партийности искусства», требовавшая безусловного подчинения всех форм художественного и интеллектуального творчества политическим задачам.

Вторым направлением являлось течение «неохристианства», самым именитым представителем которого являлся Лев Толстой. Он атеистом себя не считал, но пытался переосмыслить исторический опыт в духе западноевропейского скептицизма XVIII века, для того, чтобы открыть людям «истинного Христа» и «истинную Церковь». Именно эта нива квиетизма дала уже в начале XX века обильные всходы. Столь популярные в тот период религиозно-философские собрания и дискуссии, все шумные усилия в деле «богоискательства» и «богостроительства» можно воспринимать как развитие толстовских рационалистических нравственно-духовных установок.

Третье главное социо-философское направление представляли художники, сохранявшие верность исконным духовным ценностям и в новых условиях надеявшихся лишь на возрождение былой силы духа Православия, видевших в христианском нравственном кодексе надежду на спасение всего человечества «от варварства цивилизации». Ярчайшими фигурами здесь являлись философ В.С.Соловьев (1853-1900) и писатель Ф.М. Достоевский, которые, хотя совсем не являясь единомышленниками, но оба уповали на земное торжество идеи Христианской Истины, на возможность реализации давней эсхатологической утопии – рождения Государства-Церкви.

На рубеже XIX-XX веков явственно обозначились новые художественно-эстетические приоритеты и направления в русской культуре. Протестная, остро социальная направленность, столь характерные для предыдущего периода, хоть и не исчезли, но стали заметно отходить за второй план в разных отраслях художественной деятельности. На смену реалистической социальности выдвигались неоклассицизм, неореализм, символизм приобретавшие облик чистого эстетизма. Тоска по несуществующему, «пусть будет то, чего никогда не бывает», по словам З.Н.Гиппиус (1869-1945), томление духа, страждущего новой религиозности, которую пытаются отыскать в «чистой красоте». Для этого движения, для этого «перевала сознания» типично стремление «перейти за черту, «по ту сторону добра и зла». Иначе говоря: преодолеть этику эстетикой.

«Новый взгляд», «анатомический подход» расщепляли целостность мира на отдельные фрагменты и черты, каждая из которых рассматривалась в качестве самостоятельного объекта анализа. Форма предмета становится фокусом пристального внимания, часто подменяя и заменяя собой содержание. Эти поиски со всей определенностью заявили о себе уже в творчестве художественной групп, получившей по имени журнала название «мирискусстничества». В литературе выразительный всего эти настроения отразил Андрей Белый (1880-1934) в целом ряде своих произведений, но особенно в романе «Петербург» (1913 год).

«Субъективное видение» становилось методом постижения физической действительности, а личное переживание выдавалось за «метафизические откровения». Тяга к трансцендентному для интеллектуальной элиты превращалось в непременный атрибут духовно-творческих исканий. Художественная жизнь последних двух десятилетий перед 1917 годом полна мрачных апокалипсических предчувствий. Эти настроения выразительно отразили строки В.С. Соловьева «Всюду невнятица, сон уж не тот. Что-то готовится, кто-то идет». Здесь философ подразумевал не второе пришествие Христа, а грядущее явление антихриста. Мотив неизбежного космического разрушения и гибели звучит у многих творцов «серебряного века», а композитор А.Н.Скрябин (1871-1915) даже запечатлел демонические ощущения в своей «Девятой симфонии», получившей название «черной мессы». Освобождение от жизни, «сладкий отдых смерти» (Д.С.Мережковский, 1866-1941) грезился как некий индивидуальный эстетический акт, а не как социальная агония. Действительность оказалась страшнее самых смелых предчувствий, а революция 1917 года не только сокрушила этот изысканный мир утонченных эстетов и судьбы их самих, но и всю духовно-историческую ауру русской культуры.

 Николай II (серия ЖЗЛ)
 Николай II
 Последний Царь (серия Царский Дом)
 Император Николай II
Николай II

Книга, которая включена в перечень «100 книг», рекомендуемый школьникам к самостоятельному прочтению.

Александр III

"...Эта книга о русском человеке, его мыслях, чувствах, представлениях. Он любил Родину, как свою мать, искренней сыновней любовью всю жизнь. Он всю свою жизнь служил этой Родине. В этом смысле эта книга очень познавательна" - Александр Боханов (ИАС Русская народная линия, 22 января 2013 года).