Оказавшись в Петрограде осенью 1917 года, Анна Александровна укрылась в маленькой квартирке на шестом этаже на Фурштатской улице, совсем недалеко от арестного дома, где она пребывала несколько недель в начале лета. В городе бушевали нешуточные страсти, но Анна была удалена от всего и от всех. Власть захватили большевики, министры Временного правительства оказались в Трубецком бастионе, а «горе России» - А.Ф.Керенский успел убежать.

Политические события на Анне никак не отразились. Она была уверена, что всё это – кара Божия, что «все несчастья, постигшие Родину, были вполне заслуженными после той участи, которая постигла Государя».

Фактически Анна Александровна оказалась на нелегальном положении, сведя к минимуму все контакты с людьми, от которых она видела столько горя. Доверяла только самым проверенным, кто сохранял верность ей, родителям и главное – Государю. В декабре 1917 года она получила небольшое послание от Николая II. Это была радость несказанная. Государь после свержения никому не писал; за исключением матери, и сестёр - Ксении и Ольги. Он прекрасно понимал, что Его письмо любому человеку может серьезно осложнить тому жизнь.

Царская Семья внимательнейшим образом следила за судьбой верного друга – Анны. В Тобольск поступали столичные газеты, а там помещались заметки о перипетиях судьбы этой легендарной женщины. Кое-что сообщали в письмах корреспонденты, рассказывал Гиббс и другие, пребывавшие в Тобольск. 7 сентября Александра Фёдоровна занесла в памятную книжку: «Получила известие, что Аню вместе с другими должны были довести до границы, а затем она должна была продолжить путь в Швецию. В дороге она была задержана, доставлена в Гельсингфорс, посажена на «Полярную звезду», через несколько дней помещена в Свеаборг».

Письмо Государя, написанное 1 декабря 1917 года, наполнило сердце Анны непередаваемой радостью.

«Очень благодарю за пожелания к моим именинам1. Мысли и молитва всегда с Вами, бедный страдающий человек. Её Величество читала нам все письма. Ужасно подумать, через что Вы прошли. Нам здесь хорошо – очень тихо. Жаль, что Вы не с Нами. Целую и благословляю без конца. Ваш любящий друг Н.».

Зная прямой, честный и совсем несентиментальный характер Государя, Анна Александровна понимала, что каждое слово – правда чистейшей воды. И это дарило душе новые силы.

Царь и Царица прекрасно понимали, что Анна терпит лишения и мучения только за то, что любила Семью, что была «своей» в Царском Доме. Когда кругом все предавали, отрекались и клеветали, верная Анна оставалась любящей верноподданной.

Пребывая в своём укрытии на Фурштатской, Анна Александровна, отнюдь, не отказалась от возможности общаться с Царственными Мучениками и по мере сил помогать Им. Всё это было чрезвычайно опасно; подобная деятельность, если выплеснется наружу, приведёт к самым печальным последствиям. Приход к власти большевиков ничего в лучшую сторону не поменял: Царь оставался и для них, как и для «временных», главным врагом. И любая связь с Ним могла стоить не только свободы, но и жизни.

Верная Анна всё это прекрасно осознавала. Запуганная, загнанная, она не была сломлена. Она из своего убежища редко могла куда выходить. Без посторонней помощи она фактически не могла этого сделать: костыли и специальная ортопедическая обувь мешали свободно передвигаться. Да к тому же шестой этаж и без лифта! Но она, преодолевая неприглядные обстоятельства, спускалась на грешную столичную землю. Во-первых, ходила в храм; без церковной службы так трудно было жить, так не хватало воздуха и душевных сил.

И ещё, что двигало ей: желание помочь Дорогим Узникам. Ей казалось, что революционный маразм должен рассеяться, что люди образумятца и «поймут свою ошибку и грех» перед Ними. Редкие посетители, приходившие в тайное вырубовское убежище, приносили именно такие вести; кругом все проклинают теперешние и вчерашние власти и страшно горюют по поводу судьбы Государя. Она один раз, в доме своих родственников, имела по этому поводу разговор с известным революционером-народником В.Л. Бурцевым (1862-1962), который с сочувствием отнёсся к Тобольским Заключённым2. Дальше больше.

Анне сообщили, что известный писатель Максим Горький (1868-1936) хотел бы с ней познакомиться. Горького, как истинного мещанина, завораживал Царский Мир. Он посещал царские резиденции, где особо внимательно осматривал личные апартаменты, до клозетов включительно. Ничего экстраординарного там не увидел и мог заключить, он сам живёт и не хуже. Для обывательского самосознания это было так важно.

Анна знала, что он – «буревестник революции», что он «свой» у большевиков, но она пошла к нему. Она к кому бы угодно пошла, если бы была хоть малейшая возможность помочь Тобольским Узникам. А, как говорили, Горький «помогает всем». Конечно, это была легенда, пушенная в обращение окологорьковской камарильей3.

Как можно заключить по косвенным свидетельствам, первая встреча (всего их было три) состоялась в конце декабря 1917 года. Жил «буревестник» в огромной, обставленной дорогим антиквариатом барской квартире на Кронверкском проспекте. Уделил беседе с Анной, взявшей к этому времени фамилию Танеева, аж более двух часов.

«Ко мне, - вспоминала Анна Александровна, - Горький отнёсся ласково, и сочувственно, и то, что он говорил о Государе и Государыне, наполнило моё сердце радостной надеждой». Он посоветовал ей писать воспоминания, «написать правду об Их Величествах», для «примирения Царя с народом».

Встреча с Горьким вызвала общественный резонанс; утверждали, что «Вырубова теперь дружит с большевиками». Кто разгласил факт тайного свидания не известно; вряд ли то была сама Анна Александровна, главным намерением которой было, чтобы о ней забыли. Но не забыли. «Стали говорить и кричать те, кому ещё не надоело меня клеймит».

Анна, к этому времени установившая регулярное неофициальное общение с Царской Семьей, написала о своих контактах в Тобольск. Александра Фёдоровна отреагировала немедленно и с большой обеспокоенностью. «Что ты познакомилась с Горьким, меня так удивило – ужасный он был раньше, не моральный, ужасные, противные книги и пьесы писал – неужели это тот. Как он против Папы (Государя – А.Б.) и России всё воевал, когда он в Италии жил. Будь осторожна, дорогая» (22 января 1918 года). В следующем письме опять затронула эту тему. «Будь осторожна со всеми, кто приходит к тебе. Я очень беспокоюсь о «Bitter» («Горький» английский язык – А.Б.) – он издаёт ужасную газету и писал столько гадких пьес – грязных и книг. Ничего серьёзного при нём не говори… «Bitter» настоящий большевик» (23 января).

Святая Царица-Мученица Александра Фёдоровна, находившая в узах, обладала потрясающей духовной энергией и неземной чистотой души, о чём красноречиво свидетельствуют Её письма 1917-1918 годов. Её душа, вся пропитанная Евангельским Светом, устремлена была в Небесную высь. При этом, Государыня до последнего земного часа думала не о Себе, а о тех, кто дорог и близок был Ей в здешнем мире. И, конечно же, об Анне - «большой Бэби», «дочери», «подруге», «маленькой страдалице», который посылала из заточения слова любви и поддержки.

То, что эти письма сохранились – великое благодатное чудо. Они не должны были сохраниться, но они остались и теперь любой человек может прикоснуться к этому живительному источнику лучезарного Христолюбия.

Александра Фёдоровна не раз наставляла Анну: уничтожай письма; это в окружающем сумасшедшем мире - «улики», это - «приговор». «Радость Моя, - писала Александра Фёдоровна 7 декабря 1917 года, - сожги письма, в наше тревожное время это лучше, у Меня тоже ничего не осталось прошлого». Тема возникала и в последующих посланиях «Ты сожги Мои письма – вдруг опять придут и осмотр сделают». «Только обещайся Мне сжечь все Мои письма, так как это могло бы тебе бесконечно повредить, если узнают, что ты с Нами в переписке. Люди ведь ещё совсем сумасшедшие». «Ни одного твоего письма не оставляю, всё сожжено - прошедшее как сон! Только слёзы и благодарность», - писала Александра Фёдоровна 10 декабря 1917 года. Прошёл месяц с лишним, и Государыня написала 23 января 1918 года: «Ты лучше сожги Мои письма, вдруг придут к тебе и будут рыться в твоих вещах».

Бесконечно любя Царскую Семью, почитая безмерно Государыню, Анна Александровна не последовала советам и настояниям своей Венценосной Подруги. Она сохранила письма, сохранила наперекор всем и вся. Находившая при власти коммунистов «вне закона», без документов, без жилья, без денег, под угрозой ежеминутного ареста и расстрела, она берегла эти драгоценные листки посланий, как священные дары. У неё из прежней жизни ничего не осталось. Когда её арестовали «временные, а затем грабили и разоряли её домик в Царском, то пропало всё. С последними письмами Государыни, она, по настоянию Лили Ден, рассталась уже в арестантской комнате «дворца правосудия».

Но последние письма она уже никому не отдаст; только вместе с жизнью. И она их сберегла, они сохранились для нас. В том её великая заслуга перед русскими людьми и перед Церковью. Они – смертельный приговор всем лживым инсинуациям, которыми пытались многие десятилетия замарать образы Царственных Мучеников и в первую очередь – Александры Фёдоровны.

«И теперь, - писала Анна, - даже вдалеке от России, я не могу назвать имена тех храбрых и преданных лиц, которые проносили письма в Тобольск и отправляли их на почту, или привозили в Петербург и обратно».

Где Анна хранила эти послания, как она их переправила за границу – неизвестно. Бежала же от смерти в Петрограде в декабре 1920 года в Финляндию в одних носках по льду Финского залива, не имея ни багажа, ни повозки. Наверное, только на груди…

Анна Александровна не раскрыла в своих воспоминаниях подробности своего проживания в постреволюционном Петрограде. Не назвала она и имена людей, помогавших ей жить и выжить. Это вполне объяснимо: её мемуары вышли в 1922 году, многие ещё оставались в России, и она прекрасно знала, коль злобна и беспощадна коммунистическая власть. Кое-что можно почерпнуть из писем Александры Фёдоровны, которая получая письма Анны, откликалась на события.

В начале 1918 года, 25 января, умер у Анны на руках её любимый батюшка, который с матушкой проживал вместе с дочерью в крошечной квартирке на Фурштатской. «Он умер, - заключала дочь, - не оставив после себя ничего, кроме светлой памяти бескорыстного человек».

Как только Государыня узнала о горе подруги, тут же откликнулась проникновенным письмом. «Сегодня одновременно получила твои открытки от 26 января и телеграмму о смерти дорого Папа. И я не с тобой, не могу тебя прижать к груди и утешить тебя в твоём большом горе. Дитя моё, ты знаешь, что Я с тобой, молюсь с тобой и разделяю твоё горе. Спаситель и Матерь Божия, утешь дочку Мою…»

Александра Фёдоровна так близко принимала переживания и страдания Анны, что даже из заточения сумела через верных людей пересылать ей в голодный Петроград продукты! Она ведь знала, что в некогда блестящей столице Российской Империи люди не только ходят каждодневно под страхом репрессий власти, но и голодают. Анна Александровна потом написала. «На Рождество у меня была крошечная ёлка, которую мы зажгли с дорогими родителями, возвратясь от всенощной. Я получила от дорогой Государыни посылку с мукой, макаронами и колбасой, что было роскошью в то время. В посылку были вложены также шарф, тёплые носки, которые мне связала Государыня и нарисованные кустики».

Существуя в качестве изгоя, Анне не раз приходилось сталкиваться с сердечным отношением со стороны малознакомых, а часто и вообще незнакомых людей. Однажды после службы в одном из подворий (Анна Александровна не назвала точное место) к ней подошёл монах и пригласил в трапезную. Войдя туда, она была удивлена и испугана: там «собралось до двухсот простых фабричных женщин». Одна из них поднесла от всех серебряную икону Божией Матери «Нечаянной Радости», сказав, что все они знают, кто она такая, и просили принять икону в знак страданий в крепости «за Их Величества». И ещё работница добавила, что «если меня будут продолжать преследовать – все их дома открыты для меня». Это неожиданная радость тронула до слёз. Было ясно, что, невзирая на революционное пропагандистское оболванивание, души многих русских людей оставались открытыми для правды и добра.

В Петрограде постоянно мучили страхи от угрозы ареста и голода, но и безденежье. Несмотря на крах всего жизнеобеспечения города, продукты можно было достать на чёрном рынке, но цены там были заоблачными и поднимались вверх чуть ли не час от часу. Уместно заметить, что только год минул с тех пор, как в конце февраля 1917 года у казенных хлебных лавок, где хлеб и мука продавались по фиксированным ценам, возникли очереди – «хвосты». И именно в этих очередях началось антиправительственное движение, постепенно, под руководством политических авантюристов, переросшее в целенаправленное движение против власти и в итоге приведшее к свержению Государя. Теперь же продовольственное положение было во сто крат хуже, но никакого «движения против власти» не наблюдалось. Обыватель после расстрела из пулемётов 5 января 1918 года демонстрации «в защиту Учредительного собрания» был так запуган, что публично, что называется, и пикнуть не смел.

А куда же подевались те громогласные страдальцы «за несчастную Россию», которые при Самодержавии открыто, во весь голос поносили режим? Прошло несколько месяцев с тех пор, а шумные «общественные деятели» навсегда исчезли с политического горизонта и были заняты теперь только одним «делом первостепенной важности» - самоспасением. Как образно выразился один из современников: «Нет Царя, нет и конфеток».

И ещё одна уместная общеисторическая ремарка: насчёт, так называемой, «оппозиции». Все эти Керенские-Родзянко-Гучковы-Милюковы и иже с ними, борясь против Царя, интригуя против Него, клевеща на Помазанника, разрушали основы Исторической Власти, прокладывая дорогу аморальным чудовищам: Ленину, Троцкому, Сталину и прочим, у которых, метафорически выражаясь, был «вместо сердца пламенный мотор». Господа оппозиционеры времён «царизма» на практике оказались сообщниками «пламенных». В этом вопросе должна быть полная определённость, так как до сих пор в нашей стране некоторые славословят указанных деятелей «из оппозиции». Бог им судья!…

Анна Александровна привыкла довольствоваться малым, но у неё на иждивении находились беспомощные родители, престарелая горничная и совсем дряхлый лакей Берчик. Достать деньги могла только она, но где их взять? Она молилась, просила заступничества у своего покровителя Святого Праведного Иоанна Кронштадского (1829-1908), который спас её ещё летом 1902 года, во время болезни брюшным тифов в тяжелейшей форме: пневмония, воспаление мозга, почек, потеря слуха и речи. Тогда Иоанн приехал в дом Танеевых, сотворил молитву, и положение болящей начало улучшаться (Праведник три раза побывал у Танеевых). И потом, в самые критические моменты, когда казалось, что кругом непреодолимая тьма, чудесным образом приходила помощь. Анна знала: Святой ей помогает!

В жизни Анны Александровны немало было таких эпизодов, особенно ценных и запоминающихся после революционного обвала 1917 года. Вот один из них. «Вспоминаю тяжёлый день, когда у меня осталось в кармане всего 5 копеек; я сидела в Таврическом саду на скамейке и плакала. Когда вернулась домой, моя мать, которая всё лето (1918 года) лежала больная в постели, сказала мне, что только что был один знакомый и принёс нам 20 тысяч рублей, узнав о нашей бедности. После этого он исчез, и мы никогда не узнали, что с ним стало».

Ей приносили и передавали деньги много раз; люди разных званий и разного материального достатка. Часть уходила на текущее проживание, но большую часть она переправляла своим Дорогим в Тобольск. Государыня в письмах просила этого не делать, оставить себе, ведь Анна жила в нечеловеческих условиях в Петрограде, где «сумасшедший дом». Но Анна Танеева не могла поступить иначе. Она хотела всем сердцем, всеми помышлениями помочь Им, скрасить повседневность Узникам. Рискуя всем, она была счастлива, когда узнавала, что её посылки поступали по назначению. Она бы и больше готова была сделать, но не имела ни малейшей возможности.

Стоит отметить один исторический момент. Русская аристократия, а в широком смысле и весь монархический истеблишмент, сочинивший лживую страшилка про Григория Распутина, ничем и никак даже не пытался прийти на помощь Царственным Узникам. Потом, добежав до Парижа, Берлина, Белграда – центров русской эмиграции, выжившие осколки мира, ставшего «бывшим» в 1917 году, выступали, писали, говорили и говорили о том, как кто-то из них пытался «спасти» Царскую Семью. Сочинялись лживые сказания, служились поминальные панихиды, с придыханием произносили Имена Убиенных. Весь этот шум – фальшь и ложь без конца. Не было предпринято ни одной попытки вызволить Семью из заточения. Были какие-то разговоры, но каких-то реальных дел не существовало; о том не сохранилось ни одного свидетельства.

Некоторые, как упомянутый выше корнет С.В.Марков, на свой страх и риск ехали в Тобольск, а потом даже и в Екатеринбург; но всё это – только частные случаи верноподданного поведения честных русских людей. И не более того. Вмиг куда-то исчезли все записные почитатели Монархии и Монарха, не только не сумевшие сорганизоваться, но даже открытки не пославшие Царственным Узникам. Боялись «замараться»? Боялись «попасть под подозрение»?

В истории заточения Царя и Его Семьи поражает одно невозможное по своей моральной непристойности обстоятельство: как был узок круг лиц, которые корреспондировали Осуждённым. Ни одного флигель-адъютанта, ни одного сиятельного лица, ни одного генерала не было в этом кругу. Да что там говорить о ком-то, если даже члены Династии Романовых, каковых в 1917 году насчитывалось более пятидесяти персон, не соблаговолили выразить симпатию Царской Семье. Николаю II писала мать, сестры Ксения и Ольга и только. Александре Фёдоровне из родни не писал никто. Один раз только Великая княгиня Елизавета Фёдоровна прислала шоколад, но письма не написала. И всё.

Никаких денег ни от кого не поступало, хотя было известно, о том писали газеты, что Царскую семью «перевели на солдатский паёк», что на деле означало голодное существование. Никто из родовитых и именитых не озаботился. Естественно, многих из родовитых начали, что называется, имущественно обдирать ещё при «временных», а большевики большинство быстро обобрали до нитки. Это правда.

Однако послать открытку мог каждый; почта, хоть и с перебоями, но работа и в 1917 году, и даже в 1918 году. Не послали. И денег никаких не давали для облегчения участи Обречённых. Могут сказать, что аристократию лишили «финансового благополучия». Но ведь дело не в величине вспомоществования, а в самом факте. Но таковых фактов-то и не было. Другие же, не принадлежавшие «к баловням Монархии», помогали, передавали Анне различные суммы, величина которых часто, отнюдь, не измерялась десятками тысяч рублей.

В одном из писем в 1923 году Анна Александровна написала С.В. Маркову: «никаких «организаций» я не имела…Я посылала и собирала, что могла для своих Друзей и посылала с теми, кто рисковал всем, лишь бы доставить Им радость!». Аристократия на дело спасения не дала ни копейки. Убийственное для исторической репутации русской аристократии обстоятельство!...

Мучения и испытания Анны продолжались все долгие постреволюционные месяцы. Осенью 1918 года, 7 октября, Анна была арестована по доносу писаря из её бывшего лазарета, который присвоил часть имущества подсобного хозяйства её лазарета, в том числе и корову. Когда Анна стала требовать вернуть корову; молоко было необходимо для больной матери, этот негодяй в ответ и настрочил заявление в ЧК – главный карательный орган большевистской власти, указав и адрес проживания бывшей хозяйки и её «контрреволюционные действия».

Донос становился патологической «нормой жизни». Наступала время всеобщего, «революционного» нравственного одичания, и это погружение во тьму пронзительно выразила гениальная Марина Цветаева (1892-1941).

***

Кровных коней запрягайте в дровни!

Графские вина пейте из луж!

Единодержцы штыков и душ!

Распродавайте - на вес - часовни,

Монастыри - с молотка - на слом.

Рвитесь на лошади в Божий дом!

Перепивайтесь кровавым пойлом!

Стойла - в соборы! Соборы - в стойла!

В чертову дюжину - календарь!

Нас под рогожу за слово: Царь!

Реакция «революционных» властей на донос оказалась быстрой. У «бывших» в то время уже не было никаких, даже малейших прав. Коммунистическая пропаганда уверяла, что подобные люди – «враги народа», и с ними идёт борьба не на жизнь, а на - смерть. Вот и боролись: арестовывали, без разбора пола и возраста, пытали и убивали без счета и без всяких сожалений. Уместно напомнить, что осень 1918 года – время «красного террора». Люди, из числа тех, кто ранее принадлежал по статусу к привилегированным слоям общества – дворянство, купечество, лица духовых званий, офицеры – априори объявлялись «врагами рабоче-крестьянской власти» и подлежали «ликвидации».

Анну Александровну, как «бывшую», у которой к тому при обыске нашли «преступные документы» - два письма Государя отцу, могли «прикончить» в любую минуту. Писем Государыни, по счастью, не обнаружили. Анна их надёжно укрыла, хотя коммунистические бандиты, числом до восьми человек, перерыли всю квартиру. Затем её арестовали и увезли в штаб ЧК на Гороховой улице, где ранее находился дом Градоначальства. Ей суждено было пройти новые мучения уже в коммунистических застенках, и только Бог и молитва спасали. Господь «не оставлял нас, давая силу и спокойствие». «Не знаю, в чём меня обвиняют, жила часу на час в постоянном страхе, как и все, впрочем».

Чрез несколько дней Анну отправили в Выборгскую тюрьму, где служащие оставались ещё с давнего времёни и некоторые отличались «сердобольностью». Запирая дверь одиночной камеры, «видя как дрожала я от слёз и ужаса, (надзирательница) показала мне на крошечный образок Спасителя в углу, сказав: «Вспомните, что Вы не одни!». Ближе к ночи она принесла заключенной кусок хлеба. Пробыв в очередной раз в тюремном аду, 10 ноября Анну Александровну выпустили из тюрьмы.

Потянулись, дни, недели какого-то призрачного существования. Холод, голод, ожидание ареста. Семь раз коммунистические налётчики нападали на квартиру и делали обыски, унося всё, что представляло интерес, главным образом продовольствие. Как жили и выжили мать и дочь Танеевы – уму непостижимо. Только милость Божия, помощь добрых людей помогали. «Многие добрые люди не оставляли меня и мою мать, приносили нам хлеба и продукты. Имена их Ты веси, Господи! Как могу я отблагодарить всех тех бедных и скромных людей, которые, иногда голодая сами, отдавали нам последнее».

И далее Анна Александровна сделала вывод, основанный на личном опыте. «Если порок привился к русскому народу, то все же нигде в мире нет того безграничного доброго сердца и отсутствия эгоизма, как у русского человека».

В начале июля 1918 года с Анной Александровной встретился только что вернувшийся из своих странствий по Сибири и Уралу корнет С.В. Марков. Вот что он написал в своих воспоминаниях. «Вырубова, которую я навестил в первый же день своего приезда, и которой я рассказал о всех своих мытарствах, переживаниях и впечатлениях, была в полном отчаянии. Я передал ей полученную мною от Государыни открытку, и мне искренне, до глубины жаль и тяжело было видеть муки этой несчастной женщины. Что могла сделать для Их Величеств эта больная страдалица, с трудом передвигающаяся на костылях, без всяких средств и имевшая так мало друзей!».

Со второй половины июля 1918 года стали приходить вести о катастрофе в Екатеринбурге. Официально в коммунистических газетах было объявлено, что «бывший Царь» расстрелян. Об остальных членах Семьи ничего не писали. Ходили разнообразные слухи, о том, что коммунисты Их куда-то увезли и держат в «секретном месте». Где это «место»? Как с Ними связаться? Никто ничего не знал и ответа не давал. Связь у Анны с Ними прервалась ещё в апреле, когда Царственных Мучеников под конвоем переправили в Екатеринбург. Там режим так ужесточили, что никакого письма ни послать, ни получить уже было невозможно. Тянулись долгие недели неопределённости, а потом эта страшная громогласная весть!

Будучи человеком другого мира и иной культуры, Анна Танеева-Вырубова, как многие и многие другие, не принимали мысль, что мало-мальски цивилизованный человек во имя каких-то «политических интересов» может покуситься на жизнь Женщины и Детей! Подобное просто не укладывалось в сознании! Это была какая-то первобытная дикость, немыслимая варварская жестокость, которой и аналогов-то в истории Европы отыскать невозможно. Но это было именно так.

Люди, пришедшие к управлению страной осенью 1917 года – коммунисты-ленинцы – находились вне традиционной морали, которую нарочито отрицали. Это были идеологические фанатики самого экстремистского толка, для которых убийство оппонентов и противников являлось важнейшим инструментом «политической борьбы». Потому и убили Всю Царскую Семью в Екатеринбурге в июле 1918 года без содрогания и сожаления. При этом в большевицкой верхушке ни одного даже недоуменного голоса не прозвучало. Убийцы и их преемники потом десятки лет лгали на все стороны, уверяя, что это совершила не центральная власть в Кремле, во главе с В.И. Лениным, как назвал его А.М. Горький – «самым гуманным человеком», а какие-то третьеразрядные фигуры из «власти на местах».

Анна Александровна в своих воспоминаниях не описала собственной реакции на жуткие вести из Екатеринбурга. Она создавала записки, вырвавших из красной Совдепии, а за рубежом в 1920-1921 годах мало кто сомневался в том, что Царская Семья в Екатеринбурге погибла Вся. Но душа «дорогой Анечки», - преданная, верная, любвеобильная, - не могла принять это грандиозное античеловеческое злодейство.

24 сентября 1919 года Анну Александровну в очередной раз схватили поместил в знакомую уже тюрьму на Гороховой, где она уже сидела год тому назад. На этот раз коммунистические изуверы не собрались её отпускать; они решили её «ликвидировать». И только чудо - заступничество Святого Иоанна Кронштадского, спасло ей жизнь.

7 октября 1919 года Анну Александровну Танееву повели на расстрел, сказав, что «повезут в Москву», хотя поезда в новую столицу «красной России» уже не ходили. Обречённая была так плоха, что еле передвигала ноги, а ходила только опираясь на палку и босиком. Обычная обувь на изуродованные ноги не подходила; могла носить или галоши, безразмерные боты или валенки с разрезанными голенищами, но ничего из этого не было. Но коммунистических изуверов жалкий вид инвалида не остановил. Повел её на смерть какой-то «маленький солдат». Так и осталось не ясным, куда же её хотели доставить с Гороховой. До завершения «последнего маршрута» по милости Божией несчастной Анне добраться в тот день было не суждено.

Глупый и грубый «маленький солдат» повез Анну на трамвае по Невскому, у Михайловского дворца (Русского музея) вышли; надо было пересаживаться на другой трамвай. В городе уже была полная разруха, трамваи ходили без всякого расписания с огромными задержками. Была середина дня. Долго стояли на площади; молодому охраннику надоело ждать, он отлучился по своим делам «на минутку», приказав Анне быть на месте недвижимо.

Она полуживая и стояла на краю толпы. Сказав перед этим одной сердобольной барышне, «что везут на расстрел». Подошёл неожиданно и вернул её из полуобморочного состояния бывший офицер Сапёрного полка: сунул в руку 500 рублей. Окончательно очнулась, когда к ней подошла какая-то женщина, с которой она не раз молилась в храме на Карповке, у могилы Иоанна Кронштадского. «Не давайтесь в руки врагам. Идите, я молюсь. Батюшка Отец Иоанн спасёт Вас».

После этого наставления откуда-то к Анне прибыли силы и она пошла. Тот свой переход от смерти к жизни она помнила в малейших деталях до конца своих дней. Она шла вперед, даже не шла, а ковыляла и добрела до Невского, всё время взывая к небесному заступнику: «Батюшка Отец Иоанн, спаси меня!». Перешла главный проспект Петрограда и пошла вдоль Гостиного двора. И тут она увидела, что солдат с винтовкой бежит во след. Обомлев от ужаса, она прислонилась к стене, но пронесло: преследователь свернул в переулок, не заметил.

Опасность миновала, несчастная двинулась дальше, силы стали покидать, брела шатаясь, плохо различая редких прохожих. Добрела до Загородного проспекта и тут увидела редкое теперь уже зрелище: на углу стоял извозчик. Бросилась к нему, как тонущий к спасательному кругу, но извозчик сказал, что «занят». Тогда она показала бумажку в 500 рублей, что произвело нужный эффект. Повез за город по адресу, который Анна назвала. Там жили «друзья», которые, невзирая за грозившие преследования, сердечно приняли несчастную. Имена этих добрых людей остались неизвестными.

Придя в себя, Анна сразу же озаботилась судьбой матушки, Надежды Илларионовны. Переслала с надёжным человеком весточку, что жива. Потом выяснилось, что коммунистические власти впали в состояние злобной истерии, узнал о «побеге» Анны Вырубовой (другой фамилии они не знали). Три недели в доме у матери ждала засада, и всё это время у дома дежурил автомобиль с чекистами. Думали, что схватят, когда «преступница» придёт к матери. Но та, наученная горьким опытом жизни в Совдепии не приходила.

Следует сказать о том, что охоту на Анну большевики развернул в то время, когда развивалось наступление на Петроград «белой армии» генерала Н.Н.Юденича (1862-1933). Большевицкая власть висела на волоске. 28 сентября 1919 года Северо-западная армия прорвала оборону красных. 12 октября пал Ямбург, в октябре наступающие овладели Лугой, Гатчиной, Красным Селом, Царским Селом и Павловском. Коммунистические хозяева бывшей имперской столицы находились в панике, готовились к бегству: вывозили в Москву жён, любовниц, своих детей и наворованные сокровища. И в это время группа чекистов, опора режима!, охотилась за больной женщиной, с которой не сумели расправиться! Да, видно, жизнь Анны Александровны не давала изуверам покоя.

В бессильной ярости они арестовали больную, лежавшую с температурой в постели, Надежду Илларионовну, продержали месяц в застенках. Урождённой графине Толстой в это время было почти шестьдесят лет! Вскоре от переживаний умер верный лакей Берчик. Целую неделю тело пролежало в квартире, так как не могли получить разрешение на похороны. Тогда на всё надо было «получить разрешение»! Коммунистические властители были уверены, что Анна будет пробираться к «своим», т.е. к белым, и на все вокзалы разослали её фотографии!

Более года Анна Александровна скрывалась в обезумевшем от голода, окоченевшем от холода и оцепеневшем от страха Петрограде. Город вымирал, пустел; все кто мог куда-то уехать покидали город, про который поэт Анна Ахматова (1889-1966) точно написала, что это – «траурный город». С 1914 года по 1920 год население «града Петрова» уменьшилось более чем в три раза, и не достигало теперь и одного миллиона человек. У современников возникало ощущения пришествия «последних времен», наступление Апокалипсиса. Подобные восприятия позже замечательно выразила Анна Ахматова.

***

Даль рухнула, и пошатнулось время,

Бес скорости стал пяткою на темя

Великих гор и повернул поток,

Отравленным в земле лежало семя,

Отравленным бежал по стеблям сок,

Людское мощно вымирало племя,

И знали мы, что очень близок срок.

Петроград стал, действительно, траурным городом, в котором людям приходилось обитать и выживать наперекор всему. «Как мне описать мои странствия в последующие месяцы», - вспоминала Анна Александровна. «Как загнанный зверь, я пряталась то в одном тёмно углу, то в другом», - писал Анна Александровна о пережитых ужасах в городе, избавленном «от ига эксплуататоров». Бродила по городу, от одного дома к другому, ища людей, не потерявших звание «порядочного человека». Само понятие «порядочности» после революции ушло из обихода, да так до сих пор у нас в России в разговорный обиход и не вернулось.

Не все готовы были приютить подругу Убиенной Императрицы, кругом распространялось страшная революционная чума – «стукачество», насаждавшаяся сверху. Новые власти обязывали всех жильцов квартир, под страхом расстрела, сообщать не только о всех пребывающих у себя «без регистрации» хотя бы сутки, но и информировать власть, т.е. «стучать», касательно соседей.

Не все готовы были рисковать, но немало находилось и тех, кто раскрывал двери перед изгоем, принимал у себя, обогревал, одевал и кормил несчастную. Имён мы их не знаем, и никогда уже не узнаем. А жаль! Анна передала один характерный эпизод: однажды она постучала в дверь квартиры со словами: «Я ушла из тюрьмы - примите ли меня?». Ответ не оставлял сомнений: «Входите, здесь ещё две скрываются!».

Состояние отупения охватывало многих, некоторые опускались на уровень примитивного биологического существования. Но далеко не все. Те, кто был с Богом, кто чья душа устремлена была в сакральную высь, те жили и выживали, не теряя ни человеческого достоинства, ни порядочности. Храмы ещё не все позакрывали, в них всегда было много народу, туда же постоянно приходила и Анна. Молилась горячо, омываясь слезами, прося у Всевышнего милости. Там, в храмах, находились и люди, сами обобранные и нищие, но понимавшие исключительное положение Анны, делились последним и предоставляли ей временный приют.

Положение было безысходным, будущего никакого не просматривалось. «Я каждую ночь ложилась, думая, что эта ночь – моя последняя на земле». Именно тогда у Анны возникло желание-убеждение уйти в монастырь. Но «монастыри, и без того гонимые, опасались принять меня: у них бывали постоянные обыски, и молодых монахинь брали на общественные работы».

Некоторые советовали бежать в Финляндию, граница проходила примерно в тридцати с небольшим километрах от Петрограда. Места традиционного дачного проживания петербуржцев, такие как Териоки, Приозёрск,Куоккала стали теперь «заграницей», которая начиналась сразу же за Сестрорецком. Но как туда выбраться?

Сама больная, мать, ослабевшая донельзя, денег нет, влиятельных знакомых нет, а большевики установили посты по всех пунктах на Карельском перешейке на побережье Финского залива, а всех желающих нелегально пробраться в Финляндию расстреливали без предупреждения. К тому же Анна, вполне обоснованно, боялась провокаций и не доверяла некоторым «доброхотам», предлагавшим доставить мать и дочь в Финляндию.

В конце 1920 года пришла весть от сестры Александры из Финляндии: та сообщала, что заплатила «большие деньги», чтобы вывести Анну и мать. Сообщение доставило новые переживания: зима, холод, никакого транспорта нет, и коммунистические стражники и агенты рыскают по всем дорогам. В конце концов, решилась. Анна отправилась в «драном пальтишке» и… босиком! Встретились с матушкой на вокзале; Анна с посохом и в платке, надвинутом на глаза, а Надежда Илларионовна в каком-то драном зипуне с узлом. Проехали несколько пригородных станций, и вышли в ночь. Их встретил, сначала мальчик с мешком картошки за спиной, повёл; затем какая-то девочка долго вела темными закоулками и привела в тёплую избушку, где ждали двое финном. «Один из финнов, - вспоминала Анна, - заметив, что я босиком, отдал мне свои шерстяные носки».

В три часа ночи сказали, что – пора. Вышли на улицу, у крыльца стояли большие финские сани. Тронулись и быстро выехали на лёд Финского залива. Вскоре выяснилось, что надо спешить; следом шёл ледокол «Ермак», взламывающий лёд. Если бы чуть опоздали, что никуда бы не добрались. Ехали несколько часов, и уже светало, когда сани свернули направо и поднялись на берег. Это была Финляндия. Это было спасение.


1 День Николая Чудотворца («Никола зимний») отмечается 6 (19) декабря.

2 Точная дата этой встречи не ясна. Владимир Львович Бурцев после прихода к власти большевиков 25 октября, уже на следующий день был арестован за опубликованный в газете призыв бороться с узурпаторами. Он находился в заключении, кстати сказать, в Трубецком бастионе, до 18 февраля 1918 года. Затем сразу же уехал, сначала в Финляндию, а затем во Францию. Так что указанная встреча могла произойти или до 25 октября 1917 года, или в последних числах февраля 1918 года. Первая дата кажется более обоснованной.

3 Он всем обещал свою помощь, но реально можно сказать только об одном случае. Несколько месяцев в его квартире проживал князь Императорской крови Гавриил Константинович (1887-1955).

 Николай II (серия ЖЗЛ)
 Николай II
 Последний Царь (серия Царский Дом)
 Император Николай II
Николай II

Книга, которая включена в перечень «100 книг», рекомендуемый школьникам к самостоятельному прочтению.

Александр III

"...Эта книга о русском человеке, его мыслях, чувствах, представлениях. Он любил Родину, как свою мать, искренней сыновней любовью всю жизнь. Он всю свою жизнь служил этой Родине. В этом смысле эта книга очень познавательна" - Александр Боханов (ИАС Русская народная линия, 22 января 2013 года).