Точно не известно, кто был родоначальником этого выражения, этой страшилки - «тёмные силы», но последние годы перед Революцией 1917 года – это устоявшее мировоззренческое клише. Персональный состав пресловутых «тёмных сил» в сознании светской публики варьировался, но первые места неизменно принадлежали крестьянину Григорию Ефимовичу Распутину (1869-1916) и Анне Александровне Вырубовой, урождённой Танеевой (1884-1964).

Исподволь в сознании утверждалась мысль, что главой этих «сил», вознамерившихся «погубить» Россию, являлась Императрица Александра Фёдоровна (1872-1918)! Ныне подобное звучит как горячечный бред, но в канун крушения Монархии данный абсурдизм воспринимался вполне серьезно.

Многие мировоззренческие стереотипы русского психоза кануна крушения Монархии преодолены, но остаются герои, исторический портрет которых всё ещё окутан плотной завесой. Это касается, в частности, Анны Танеевой (Вырубовой), которая до сих пор предстаёт во многих сочинениях каким-то мрачным и зловещим истуканом.

 ***

…После марта 1917 года Анна Александровна Вырубова, вернувшая себе в конце того года девичью фамилию Танеева, прожила без малого сорок семь лет. И все эти долгие годы жизнь была наполнена страданиями и переживаниями, которые вынести мог далеко не каждый человек.

Чего стоили только первые недели заключения в Трубецком бастионе! «Самое страшное - были ночи. Три раза ко мне в камеру врывались пьяные солдаты, грозя изнасиловать. Первый раз я встала на колени, прижимая к себе икону Богоматери, и умоляла во имя моих стариков родителей и их матерей пощадить меня. Они ушли. Второй раз я в испуге кинулась об стену. Стучала и кричала. Сухомлинова слышала меня и тоже кричала, пока не прибежали солдаты из других коридоров… В третий раз приходил один караульный начальник. Я со слезами упросила его, он плюнул на меня и ушел. Наше положение было тем ужаснее, что мы не смели жаловаться: солдаты могли отомстить нам…».

Она старалась прощать злость и ненависть к себе обычных людей. Вспоминания своё четырехмесячное пребывание в Трубецком бастионе написала. «Боже, сколько издевательств и жестокостей перенесла я от них (караула – А.Б.). Но я прощала им, стараясь быть терпеливой, так как не они повели меня на этот крест и не они создали клевету; но трудно было прощать тем, кто из зависти сознательно лгал и мучил меня».

18 апреля Анна написала письмо отцу, в котором признавалась. «Милый папа. Помоги мне не роптать; в сущности, так мало молюсь, слишком большое страдание – думаю, что и страдание есть, в свою очередь, молитва; верю, что каждый вздох слышит Бог; но так ужасно нестерпимо выносить зло, когда сама старалась всю жизнь делать добро».

Светлое, радостное событие случилось после месяца заточения в Трубецком бастионе. Слово Анне Александровне. «23 апреля, в день именин Государыни, когда я особенно отчаивалась и грустила, в первый раз обошёл наши камеры доктор Манухин, бесконечно добрый и прекрасный человек. С его приходом мы почувствовали, что есть Бог на небе и мы Им не забыты».

Иван Иванович Манухин (1882-1958) - доктор в полном смысле этого слова. Он не только обладал высокими профессиональными навыками, но был и человеком большого сердца. Он немало сделал для облегчения положения арестованных в Трубецком бастионе, в том числе и Анны Александровны. Можно даже сказать, что именно он спас её от самосудной расправы над ней со стороны озверевшей солдатни. Он добился, в конце концов, перевода несчастной из тюремной камеры в больницу. Позже доктор описал свои встречи с подопечными, в том числе и с Анной.

«А.А. Вырубова производила впечатление милой, очень несчастной женщины, попавшей неожиданно в кошмарные условия. которых для себя она никогда ожидать не могла и, вероятно, даже не воображала, что такие на свете бывают». Это очень точное наблюдение. До марта 1917 года она была совершенно далека от дикости и злости, выплеснувшихся наружу после падения Монархии. Манухин особо подчёркивал, что положение Анны было исключительным. «Настроенная против неё часть охраны и гарнизон её ненавидели и ненависть свою всячески проявляли. Было ясно: если жертвы будут, первой них будет А.А. Вырубова».

«Дело Вырубовой» следственной комиссией было завершено к началу июня 1917 года. Анна Александровна вспоминала, что в конце мая «наши камеры обошёл председатель Комиссии Муравьев, важный и, по-видимому. двуличный человек. Войдя ко мне, он сказал, что преступлений за мною никаких не найдено и, вероятно, меня куда-нибудь переведут». Мысль о том, чтобы освободить полностью невиновного человека в голову бывшему адвокату не приходила. На вопрос: почему её томят в Трубецком бастионе без всяких обвинений, откровенно выпалил: «Вы сами виноваты, что не так отвечали на допросе». Иными словами, надо было оклеветать Венценосцев, и может быть тогда революционная карающая рука и распахнула перед Анной двери застенка…

8 июня 1917 года Чрезвычайная Следственная Комиссия вынуждена была признать, что «расследование действий А.А. Вырубовой не дало никаких результатов в смысле указания на причастность её к шпионажу». Иными словами, под напором неопровержимых доказательств рушился самый крикливый и самый ходовой тезис «прогрессивной общественности»: о зловредной деятельности «тёмных сил» в пользу Германии.

Однако «временные» не спешили распахнуть перед несчастной и невиновной Анной Вырубовой двери свободы. В середине июня её перевели в арестный дом при бывшем жандармском управлении на Фурштадской. Тут ситуация была несколько лучше, но всё равно она оставалась заключённой, хотя формально и перестала быть подследственной. Никакого обвинения ей предъявлено не было. По словам матери Вырубовой, она в своих ходатайствах о дочери доходила лично доминистра юстиции -но тот встретил её «грубо» и сказал, что «ничего сделать нельзя».

Тут невольно хочется вспомнить один эпизод из биографии «красы 1917 года» – Александра Фёдоровича Керенского. В июне 1914 года, после слушания в Петербургском окружном суде «дела 25 адвокатов», он был приговорён к восьми месяцам тюремного заключения в петербургской тюрьме Кресты за оскорбления Киевской судебной палаты. В тюрьме он заявил о том, что объявит «голодовку», если ему в течение двух недель не предъявят письменное следственное обвинение. Потом он «вопил», что называется, во все стороны, что в России «царит тирания», что «нет защиты прав личности»!

В марте 1917 года наступила «эра свободы». Положение во всех сферах жизни резко ухудшилось, а положение заключённых, относимых к категории «политических», сделалось катастрофическим. Раньше подобного человеконенавистничества русская тюремная практика не знала. Министра юстиции - бывшего адвоката и будущего главу Временного правительства - произвол и насилия, чинимые рядом, в Петропавловской крепости, совершенно не интересовали. Анна Александровна четыре раза за два месяца заключения обращалась с «прошением» к министру юстиции Керенскому, но ни единожды «демократ» и «социалист»» ей не ответил…

Отчаяние Анну не раз посещало; терпение ведь тоже имеет свою меру. Приходила на ум даже мысль невозможная для христианки – о самоубийстве. Но всегда Бог спасал. Потом она признавалась. «Сидела я в камере №70. Существовали мы не как люди, а как номера, заживо погребённые в душных, каменных склепах, и жизнь наша была…медленная смертная казнь. Сколько раз я просияла у Бога смерти и всё думала: зачем я должна жить? «Господи, за что Ты смеёшься надо мной?». Я иногда не могла молиться, теряла веру, но Бог невидимо промышлял и о нас, забытых миром».

И ещё, что до слёз постоянно угнетало. Ничего подробно не знала о навсегда Дорогих – Царской Семье. В апреле разрешили свидания по пятницам. Приходили родители, пускали по одному и большей частью навешала матушка. Кое-что, шёпотом, она рассказывала о положении дел в Царском, но сама ничего толком не знала, передавала только слухи. Писать откровенные письма было нельзя, получать – тоже; всё теперь контролировала цензура. В первый раз за двенадцать лет в 1917 году не поздравила Царственных Друзей с Пасхой, - ни лично, ни открыткой.

Но даже во мраке тюремной беспросветности находились сердобольные люди, в том числе из круга озверевших от революции охранников. Один раз ей тайно подбросили письмо от Лили Ден, а другой, - уж и вообще немыслимое: открытку с наклеенным белым цветком от Государыни и двумя словами: «Храни Господь!». «Как я плакала над этой карточкой», - вспоминала Анна.

Выпустили Анну на свободу 24 июля 1917 года. Радости не было предела; касалось, что это новое рождение, что она, пережившая смерть заживо, всё теперь превозмочь сможет. Теперь могла бывать на природе и главное – посещать храмы и «объездила все родные церкви». В Царское поехать не посмела, боялась. Но родственники и некоторые знакомые рассказывали о Царственных Узниках, как Их содержат, как унижали и оскорбляли. Узнавать подобности, - пить горькое зелье. Плакала и молилась денно и нощно за Них.

Верный лакей Берчик рассказал о судьбе её домика. Обыскивали его снизу доверху, вскрывали полы, вещи выбрасывали из шкафов, говорили, что искали секретный «провод в Берлин» и «шпионскую тайную канцелярию». На самом же деле, как пояснил верный слуга, искали спиртное и были немало удивлены, что в этом доме, как были уверены революционные мародёры, где устраивались «оргии с Распутиным», должно быть много вина, но не нашли ни одной бутылки. «Обыскав всё, - писала Анна, - они потребовали, чтобы моя старушка кухарка приготовила им ужин, и уехали, увезя в карманах всё, что могли найти поценней».

Ещё Берчик рассказал, что ему предлагали 10000 рублей (огромная сумма!), чтобы он дал компрометирующие показания на хозяйку и на Государыню. Но верный лакей отверг предложение, за что потом старика продержали целый месяц под арестом!

Оказавшись на свободе, Анна Александровна не имела пристанища. Родительскую квартиру на Инженерной улице реквизировали, сами родители были так плохи, особенно отец, что им пришлось уехать из Петрограда на дачу в Териоки (Терриоки)1. Анна пожила какое-то время у двоюродного дяди Владимира Ивановича Танеева (1840 – 1921) - писателя и юриста. Затем переехала в дом сестры, которая с детьми тоже, как и родители, находилась в Финляндии, но её муж – Александр Пистолькорс оставался в Петербурге, где ему принадлежали родовые апартаменты в доме на Большой Морской. С Александром у Анны сложились «нейтральные отношения», а проще говоря – никаких. Он был занят своей жизнью, собственными делами и в комнату Анны не заглядывал.

Но через некоторое время Анна Александровна получила удар, которого никак не ожидала. Она получила известие, что ее сестра Александра (Пистолькорс) «не желает жить под одной крышей» с Анной. В своих мемуарах Анна Александровна не назвала имя особы, передавшей это известие, но возможно это была та самая Марианна Дорфельден, которая раньше распространяла сплетни по городу о Царе и Царице. Несчастной Анне пришлось в середине августа перебраться обратно к дяде…

В июле-начале августа 1917 года произошло немало событий, как желанных, так и нет. Анну Александровну многие разыскивали; сообщение о её освобождении появилось на страницах газет. Она дала пару интервью, в том числе и американской феминистке Рите Дорр. Ещё – в августе к ней приезжал преподаватель английского языка у Цесаревича англичанин Сидней Гиббс (1876-1963). Он собирался отправиться во след за Царственными Узниками в Тобольск, куда в августе Их оправило Временное правительство. Ему передали просьбу Государыни сделать несколько снимков Анны и привезти. Потом, когда Государыня получила снимки, написала: «Да, глаза Ваши оставили на меня глубокое впечатление. Так рыдала, когда их увидела – Боже мой!».

И ещё незабвенное. Анну разыскала одна из горничных Царской Семьи, передала ей коробку с золотыми украшениями Анны, которая оставалась на сохранении у Государыни. Горничная рассказала много подробностей о жизни Друзей под арестом в Царском. Слушать повествование об Их унижениях и оскорблениях не было сил, но и не слушать не могла. Её интересовали любые мелочи, ей всё было интересно, всё для неё было существенно. И самое важное, что случилось: горничная передала весточку от Александры Фёдоровны; фактически первое письмо от Неё, составленное накануне отъезда Семьи в Тобольск. Потом будут другие письма, числом более двадцати; последнее датировано 10 (23) апреля 1918 года – фактически за три месяца до убийства Царственных Мучеников в Екатеринбурге.

Первое же, по-английски, было написано ещё в Александровском Дворце, в нём Александра Фёдоровна высказала самое главное, самое сокровенное, что было на душе. Ниже приводится полный текст письма.

«Дорогая Моя мученица, Я не могу писать, сердце слишком полно, Я люблю тебя, Мы любим тебя, благодарим тебя и благословляем и преклоняемся перед тобой, - целуем рану на лбу и глаза, полные страдания2. Я не могу найти слова, но ты всё знаешь, и Я знаю всё, расстояние не меняет нашу любовь – души наши всегда вместе и через страдание мы понимаем ещё больше друг друга. Мои все здоровы, целуют тебя, благословляют и молимся за тебя без конца.

Я знаю твоё новое мучение – огромное расстояние между нами, Нам не говорят, куда Мы едем (узнаем только в поезде), и на какой срок, но Мы думаем, это туда, куда ты недавно ездила3 – святой зовет Нас туда4 и Наш друг. Не правда ли странно, и Ты знаешь это место.

Дорогая, какое страдание Наш отъезд, всё уложено, пустые комнаты – так больно, наш очаг в продолжении 23 лет. Но ты, Мой ангел, страдала гораздо больше! Прощай. Как-нибудь дай Мне знать, что ты это получила. Мы молились перед иконой Знамения, и я вспомнила, как во время кори она стояла на твоей кровати. Всегда с тобой; душа и сердце разрывается уезжать так далеко от дома и от тебя и опять месяцами ничего не знать, но Бог милостив и милосерден, Он не оставит тебя и соединит нас опять. Я верю в это – и в будущие хорошие времена. Спасибо за икону для Бэби (Цесаревича)».

Они – всё, Они – навсегда. Никто не знает, какое множество раз Анна перечитала эти строки, никто никогда не узнает, сколько часов она, обливалась слезами, вспоминая о Них. О Них никогда, ни на один день, не забывала. Она готова была бежать, ехать, идти, ползти за Ними, к Ним, готова была без всяких разговоров отдать жизнь за Них.

Можно с полным основанием утверждать: Царя и Царскую Семью и тогда, в период революционного помешательства, и потом, немало число людей любило. Многие молились за Них, готовы были придти на помощь. Однако бесспорно одно: так как Анна Их никто не любил. Это был предел любви и верности, на которые способен человек.

Анна одна из тех, кто спас исторический образ Русского Человека, который весь в Боге, который весь в беспредельной и безотчётной любви к Матушке-России, и который всегда нелукавый верноподданный Миропомазанника. Если нет этих признаков, то нет и русского человека, вне зависимости от какого-то глупого теста на «чистоту племенной крови». Все остальные - какой-то биологический или социальный «материал». Анна Александровна была и осталась русской до последнего земного мига бытия…

Анна горела желанием помочь Дорогим; подобное намерение не давало покоя ни днём, ни ночью. Но что она – бездомный и нищий инвалид5 – могла сделать? Но ведь Господь оставил её на этой земле, дал силы превозмочь невозможное, значит надо усердно молиться и что-то делать. Но что?

К августу 1917 года радостный флёр революции начал сходить на нет. Многие отрезвели, прозрели, начинали горевать о потере Царя; «этуали февраля» предстали во всей своей никчёмной неприглядности. Дело доходило до скандалов всероссийского уровня. На, так называемом, «Государственном совещании»6 в Москве в середине августа 1917 года, проходившем в Большом театре, один из казачьих офицеров в кулуарах бросил в лицо А.Ф. Керенскому, ставшему к тому времени главой Временного правительства: «Казачеству далеко не безразлично, кто сидит в Зимнем Дворце – Александра Фёдоровна со скипетром в руках или Александр Фёдорович Керенский со шприцем»7. С «душкой Керенским», превращавшимся в общественном сознании в «горе России», случилась очередная истерика.

Анна Александровна, как только вышла из заключения, стала думать, чем помочь Узникам Царского Села. Появлялись люди, обеспокоенные тем же. Подруга Царицы, пройдя школу, клеветы, отречений, предательств и злопыхательства, теперь стала куда более сдержанной и закрытой, чем была раньше. Доверять людям можно только проверенным, надёжным. Сколько кругом лжи и предательства! Конечно, объявились те, кому доверяла безусловно. В первую очередь Лили Ден. Именно она привела на встречу к ней легендарного молодого офицера, одного из самых известных русских людей-монархистов, на самом деле, а не на словах только, стремившихся вызволить Царственных Узников – Сергея Владимировича Маркова (1898-1944)8. Он описал свои впечатления от первой встречи с верной подругой Царской Семьи, состоявшейся в августе 1917 года в квартире Александра Пистолькорса.

Здесь собралась тогда весёлая компания во главе с известным миллионером («миллионщиком»), гулякой и игроком Левоном Александровичем Манташевым (1877-1927). Стол был щедро сервирован и ломился от напитков и яств. Корнета удивило не это, а вид Анны Вырубовой, которая за столом не пировала, а появилась ближе к вечеру. «Как мало подходила к этой весёлой шумной компании эта женщина-мученица, на костылях, в скромном чёрном платье, с мертвенно-бледным лицом и глубоким шрамом на лбу». Тогда беседы никакой не состоялось, их сближение начнётся позже.

Только немного Анна стала приходить в себя - благо и родители вернулись, и она обрела реальную опору, как грянул гром среди ясного неба. «Душка Керенский» издал указ: выслать Вырубову и некоторых других «реакционных» лиц из Петрограда за границу. На сборы дали 24 часа.

Матушка, Надежда Илларионовна, успела выхлопотать в ЧСК бумагу, удостоверяющую, «о непривлечении к ответственности в качестве обвиняемой» своей дочери. Холодным и дождливым утром 26 августа 1917 года Анна в сопровождении родителей, санитара и сестры милосердия прибыла на Финляндский вокзал. Прощание было недолгим, но мучительным, а родителям, в конце концов, разрешили проводить дочь до Териоки (47 километров). Она уезжала с тяжелым сердцем, не хотела покидать Россию, хотя опасности поджидали со всех сторон. Она не мыслила себе жизни за границей, да к тому здесь оставались Те, кто был дороже всего на свете - Царственные Узники.

Ещё не доехали до Териоки, как начались непредвиденные осложнения. На станциях буйствовала революционная солдатня, управляемая какими-то тёмными типами. Вагон отцепили от паровоза, загнали в тупик. Толпа жаждала крови, хотела немедленной расправы над «врагами революции» и ворвалась в «вагон с контрреволюционерами». Изгнанников сопровождал «еврейского вида» комиссар Временного правительства, который вёл себя совершенно безучастно. Неизбежно возникает предположение, что может быть таков был тайный умысел Керенского: покончить со своими врагами «руками народа», а свои руки не замарать? Мелкие, беспринципные людишки, без Бога в душе, да к тому же отравленные фимиамом власти, на любую подлость ведь способны…

Удивительно, но факт: в тот момент жизнь изгнанникам, в том числе и Анны Александровны, спас большевик, в будущем один из видных деятелей коммунистической «Совдепии» - Владимир Александрович Антонов-Овсеенко (1883-1938), сгинувший потом, как и прочие «большевики-ленинцы», в эпоху сталинских чисток. Анна Александровна написала о нём с теплотой: «высокий, худой, с бледным, добрым лицом». Человек «с добрым лицом» исполнял роль представителя большевиков в Гельсингфорсе (Хельсинки).

Он вытолкал разгорячённую солдатню из вагона, а затем обратился «к тысячной толпе с громовой речью», заявив, что самосуд – позор. Он имел беседу с Вырубовой и другими, рассказал, что он «социалист», что получил телеграмму из Петрограда с приказанием «захватить высланных» для чего, он и его товарищи и примчались на автомобиле из Гельсингфорса. Большевик сообщил, что пассажиров «спецвагона» они задерживают, пока не получат разъяснения правительства: почему контрреволюционеров высылают за границу.

Добрались к вечеру в Гельсингфорс и, после некоторых мытарств, Анну разместили под арестом на бывшей императорской яхте «Полярная звезда». Сколько было связано ней незабываемых воспоминаний! Теперь это была какая-то безобразная клоака, где помещался орган революционной матросни - «Центробалт»9. Местом заседаний была избрана столовая яхты, а рядом, за стеной, поместили Анну Александровну. Пять дней она провела в каюте, где было слышно каждое слово в столовой, в которой решалась судьба «разорённого флота и бедной России». Анне казалось, что она находится в сумасшедшем доме; настолько там всё было глупо, грубо, крикливо и матерщина без конца.

Затем всех арестованных перевели в трюм; здесь стало ещё хуже. Держали «контрреволюционеров» всех вместе и самый старый из них, бывший редактор правой газеты «Земщина» С.К. Глинка-Янчевский (1844-1921) так ослабел, что опасались за его жизнь. За дверью же стояли «революционные солдаты» и вели оживлённый спор: как быстрее и помучительный покончить с «контрой»: толи застрелить, толи утопить, толи сначала разрезать на куски, а потом выбросит за борт! И в этот раз жизнь спас всё тот же Антонов-Овсеенко. Он был все время рядом и даже спать не уходил, так как опасался самосуда озверевшей матросни.

Через пять дней арестованных перевели в Свеаборгскую крепость, недалеко от Гельсингфорса. Там она впервые за эти дни посмотрела в зеркало, и увидела, что она вся седая. Новое заключение, мало чем отличавшее от прежнего, в Трубецком бастионе, продолжалось до 30 сентября 1917 года. В тот день Анну отпустили, препроводили на поезд, и на следующий день, утром она была в Петрограде.

Здесь невольно опять хочется отметить одно удивительное обстоятельство: помогли ей попасть на свободу…большевики. Конечно, здесь нельзя говорить об их «гуманности», данное понятие к самому большевизму никак не применимо. Политическая ситуация этому способствовала. Стояла осень 1917 года, большевизм набирал силу в общественных низах, власть временных во главе с фанфароном Керенским, которого большевики люто ненавидели, доживала последний срок. Потому, всё, что шло от Керенского, большевиками отвергалось и отметалось. Мать Анны Александровны Надежда Илларионовна составила краткое описание своих мытарств по начальству по поводу освобождения дочерни. И это описание Анна включила в свои воспоминания.

У кого только правнучка М.И. Кутузова не была! Керенский наговорил ей «массу гадостей», утверждал, что у её дочери «масса бриллиантов от митрополита Питирима»10, которые скрыла от народа и что «сделать ничего нельзя». Была мать и у нового министра юстиции П.Н. Переверзева (1871-1944), сменившего на этом посту А.Ф. Керенского 5 мая 1917 года. Была она у других министров, адвокатов, у различных дознавателей из ЧСК и даже «у самого» Н.К. Муравьёва. Никто ничем помочь не мог (или не хотел). При этом, «ни князь Львов (глава Временного правительства – А.Б.) ни Родзянко, к которым я тоже обращалась, ничего мне не ответили», - констатировала Надежда Илларионовна. А ведь это были «господа из хорошего общества», а законы учтивости требовали ответить даме. Но вмиг куда-то вся дворянская благопристойность улетучилась. Наступала эпоха всеобщего нравственного одичания…А сколько денег вытащили из родителей различные «посредники», того и не передать!

Когда начались хлопоты в сентябре, после того как Анна Александровна оказалась в Свеаборгской крепости, то знающие люди посоветовали обратиться к большевикам, день от дня ставившихся всё большей силой. Урождённая графиня Толстая пошла в Смольный институт, где с сентября разместился штаб красных радикалов11. Там она встретилась с одной из самых известных большевицких дамочек - Ольгой Давидовной Каменевой, урождённой Бронштейн (1883-1941). «Она, - вспоминала Надежда Илларионовна, - внимательно выслушала, обещала сообщиться с Гельсингфорсом». Затем, в конце сентября 1917 года, она обратилась к брату Каменевой, Льву Давидовичу Троцкому (1879-1940), который возглавлял Петроградский совет.

Она пришла к будущему большевистскому «Льву Революции» на его частную квартирку на Тверской улице. Он сам открыл дверь, пригласил в комнату, внимательно выслушал и в конце разговора пообещал, что «даёт слово, что всё, что может, он сделает, и что, если телеграмма его поможет, сегодня же пошлёт». И ведь помог же: Анна Александровна через два дня была на свободе! Ни князь Львов, ни Родзянко, ни министр Переверзев, ни прочие «господа» ничего не хотели делать, чтобы освободит невиновную, а Троцкий помог. Какая-то умопомрачительная революционная фантасмагория…

Александр Боханов


1 Ныне город Зеленогорск под Петербургом.

2 Во время нахождения в крепости, один из охранников толкнул А.А. Вырубову, которая ударилась головой о металлический дверной косяк, отчего у нее образовалась налбу долго незаживающая рана.

3 Анна Вырубова вместе с Ю.А. Ден в 1916 году ездили в Тобольск на поклонение мощам Иоанна Тобольского.

4 Иоанн (Максимович) Тобольский (1657-1715), Митрополит Сибирский. В 1915 году был прославлен в лике святого.

5 Во время обысков и дознаний за Вырубовой было найдено 80000 рублей – сумма, оставшаяся от компенсации после железнодорожной катастрофы. В конце мая 1917 года ЧСК обратилась к ней с вопросом: кому передать деньги. Что ответила Анна мы не знаем, но, думается, что эти деньги были переданы родителям.

6 Было созвано Временным правительством для объединения поддерживающих его сил. Замысел провалился.

7 Ходил упорные слухи, что Керенский наркоман (морфинист).

8 Марков Сергей Владимирович - корнет Крымского Конного Её Императорского Величества полка. 3 марта 1917 года ему тайно удалось приникнуть в Александровский Дворец и встретиться с Императрицей. Хотел остаться около Шефа, чтобы отдать жизнь на Императрицу. Александра Фёдоровна была тронута, поблагодарила, но подобный поступок не одобрила, так как не хотела никакой крови. В 1917-1918 годах Участвовал в попытке спасения Царской Семьи, ездил в Тобольск. Он несколько раз упоминается в письмах Государыни из заточения.

9 Центральный комитет Балтийского флота (ЦКБФ), высший выборный революционно-демократический орган матросских масс, созданный для координации деятельности флотских комитетов в конце апреля 1917 года по инициативе матросов-большевиков Гельсингфорсского совета.

10 Питирим (Окнов) (1858-1920) - Митрополит Петроградский и Ладожский с ноября 1915 года. Считался в «прогрессивных кругах» ставленником Распутина, что было ложью 27 февраля 1917 года арестован революционной толпой. 6 марта решением «революционного Синода» отрешён от церковных должностей. Уехал в Пятигорск, затем перебрался в Екатеринодар, где и умер.

11 В сентябре 1917 года Смольный институт стал местом пребывания большевистского Центрального Комитета.

 Николай II (серия ЖЗЛ)
 Николай II
 Последний Царь (серия Царский Дом)
 Император Николай II
Николай II

Книга, которая включена в перечень «100 книг», рекомендуемый школьникам к самостоятельному прочтению.

Александр III

"...Эта книга о русском человеке, его мыслях, чувствах, представлениях. Он любил Родину, как свою мать, искренней сыновней любовью всю жизнь. Он всю свою жизнь служил этой Родине. В этом смысле эта книга очень познавательна" - Александр Боханов (ИАС Русская народная линия, 22 января 2013 года).