СОБЫТИЯ конца февраля – начала марта 1917 года, когда в период жесточайшей Мировой войны, пала монархическая власть и началось всемерное крушение Православной России, навсегда остались эпохальным тёмным рубежом в Отечественной истории. В нижеследующем изложении речь пойдёт не об эмпирической стороне того судьбоносного перелома, а об онтологическом смысле явления в общем контексте Русской истории. 

О гибели Монархии так много написано и сказано, что, казалось бы, никакое умозаключение ничего нового добавить уже не может. Однако так может казаться только на первый взгляд. 

Большинство, подавляющее большинство выводов и констатаций касательно причин падения Монархии, вращается вокруг давно набивших оскомину сюжетов: «о недееспособности царского правительства», о нежелании власти призвать к управлению «общественных деятелей», о «нарастании экономического кризиса», об «отсутствии надлежащего военного руководства». Чрезвычайно востребованной в кругах русской монархической эмиграции оказалась и тема антицарского «заговора», участниками которого объявлялся высший генералитет и представители политического бомонда – почти все, как утверждалось, из «кругов масонов».

Каждый из указанных выводов – перечислены только базовые, наряду с которыми существует масса вариаций и комбинаций – имеет право на существование. В бурной событийной эмпирике предреволюционной и революционной поры можно отыскать какие-то элементы и факты, подтверждающие ту или иную точку зрения. 

Однако главный, системный вопрос: почему пала не просто монархическая власть, а исчезло Православное Царство - подобные умозаключения не проясняют. 

В Русской истории различных периодов можно отыскать немало примеров, когда и «политика была не та», и высшие должностные лица являлись «слабыми», и экономическая ситуация оказывалась невероятно сложной, и даже монархи явно не соответствовали своему высокому духовному предназначению (например, Александр I). 

Практически всегда наличествовали и разномастные ненавистники царского режима, постоянно инспирировавшие заговоры, желавшие посеять смуту и мечтавшие о ниспровержении коронной власти. При этом Царство стояло нерушимо, выдерживая натиск разнообразных врагов, как извне, так и изнутри. 

Почему же именно в 1917 году Царство пало?

По следам горячих событий ярче всех недоумения от грандиозного крушения выразил в 1918 году парадоксальный Василий Розанов. «Русь слиняла в два дня. Самое большее – в три…Поразительно, что она разом рассыпалась вся, до подробностей, до частностей… Не осталось Царства, не осталось Церкви, не осталось войска, и не осталось рабочего класса…Ну что же: пришла смерть, и, значит, пришло время смерти…Печаль не в смерти…Если нет смерти человека «без воли Божией», то как мы могли допустить, могли бы подумать, что может настать смерть народная, царственная «без воли Божией»? Значит Бог не захотел более быть Руси… Значит, мы не нужны в подсолнечной и уходим в какую-то ночь. Ночь. Небытие. Могила».

Крушение «антинародного режима» в 1917 году и последующие затем страшные события протрезвили некоторых из недавних идеологов «освобожденчества», тех «властителей дум передовой интеллигенции», имена которых у многих были на слуху все предреволюционные годы. 

В 1923 году известный общественный деятель П.Б. Струве восклицал на страницах парижской «Русской мысли»: «Я понимаю, что иностранцы, даже самые благожелательные к русскому народу, могут верить в легенду о «царизме» как злом гении русского народа. Но, ни один русский человек, если он знает факты и способен их оценивать, не может уже верить в эту легенду. Русская революция её окончательно опровергла. При зловещем свете пожара русской революции русские люди вновь пережили, перечувствовали и передумали тысячелетнюю историю своего народа и государства». 

Новым пониманием истории и русского исторического опыта при «зловещем свете пожара» революции «озарился» в ту переломную эпоху не только П.Б. Струве, ставший «монархистом из русского патриотизма». Первым удивительным актом «коллективного прозрения»  оказался сборник «Из глубины», который был составлен  летом 1918 года. В него вошли статьи двенадцати авторов, пятеро из которых - Н.А Бердяев, С.Н. Булгаков, А.С. Изгоев, П.Б. Струве, С.Л Франк - являлись авторами статей  сборника «Вехи», появившегося за девять лет до того, ещё в эпоху «царизма». Фактически «Из глубины» и стал как бы вторым изданием «Вех», где  почти через десять лет подводились итоги тех предсказаний и предчувствий, которые владели «духовно обеспокоенными» умами  ещё в «эпоху самовластья». 

Итоги оказались удручающими. 

Погребальные вердикты и чуть ли не проклятия неслись по адресу интеллигенции, политических деятелей либерально-демократического направлений, по адресу их тактических приёмов и идеологических установок. За крушение России на лидеров «прогрессивной общественности» авторы сборника «Из глубины» возлагали не меньше вины, чем на деятелей павшей монархии. Правда, особых сожалений в 1918 году по поводу падения самодержавной системы интеллектуалы ещё не выражали. «Озарения» в этой области наступят позже, уже после поражения всего «Белого дела». Именно тогда началась коренная переоценка представлений, заставившая, например, П.Б. Струве на страницах парижской газеты «Возрождение» посылать свои извинения во след погибшему Царю Николаю II, за те оскорбительные выпады против Него, которые он допускал на страницах антимонархического журнала «Освобождение» в 1904-1905 годах. 

Все статьи в сборнике «Из глубины» несут печать начавшейся глубочайшей переоценки деятельности всех оппозиционных власти сил, взращенных в той атмосфере «идеологии государственного отщепенства», опасность которой для государства и народа предвидел ещё Ф.М. Достоевский. По горячим следам революции 1905-1907 годов о том же на страница сборника «Вехи» в 1909 году впервые заговорили и русские интеллектуалы «либеральной» и даже «социал-демократической» ориентации, «семь смиренных», как с злой иронией назвал авторов «Вех» Д.С. Мережковский. 

Узловую причину радикализма русской интеллигенции Н.А. Бердяев как раз и узрел в безрелигиозности её. «Как всякая среда вырабатывает свои привычки, свои верования, так  и традиционный атеизм русской интеллигенции сделался как бы самой собою разумеющейся её особенностью, о которой даже не говорят, признаком хорошего тона». 

В свою очередь литературовед и публицист М.О. Гершензон (1869-1925) откровенно констатировал враждебность народа к интеллигенции, к её образу жизни и строю мыслей и почти истерически восклицал: «Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом, - бояться его мы должны пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими  штыками и тюрьмами ещё ограждает нас от ярости народной».

В статье  «Интеллигенция и революция» П.Б. Струве заключал, что «в  безрелигиозном отщепенстве  от государства русской интеллигенции – ключ к пониманию пережитой и переживаемой нами революции». Данный тезис в тот период и вызвал особенно злобные нападки со стороны недавних соратников П.Б Струве по «освободительной борьбе». 

Однако в 1918 году, уже в период политического господства шайки коммунистов-интеллигентов, сказанное в «Вехах» представлялось сбывшимся пророчеством. Сборник «Из глубины» и можно воспринимать как коллективный и публичный акт покаяния известных представителей русской интеллигенции. Правда, каялись они не за себя и от себя, а от имени как бы «ордена интеллигенции».

В статье «Духи русской революции» недавний «марксист», а затем «розовый идеалист» Н.А. Бердяев (1874-1948) переоценивал собственные взгляды и вынужден делать немыслимые ранее для него признания. По его словам, «слишком многое привыкли у нас относить на счет Самодержавия, всё зло и тьму нашей жизни хотели им объяснить. Но этим только сбрасывали с себя русские люди бремя ответственности и приучали себя к безответственности. Нет уже Самодержавия, а русская тьма и русское зло остались». И далее, предлагая своеобразную инверсию довода Достоевского о «тёмных глубинах души человеческой», Бердяев заключал: «Тьма и зло заложены глубже, не в социальных оболочках народа, а в духовном его ядре». 

Здесь уместна небольшая ремарка. О том, что имел в виду в данном случае интеллектуал под понятием «духовного ядра» не ясно. Если же Бердяев разумел Православие, о чём он и написал позднее, то можно только поразиться степени духовного варварства, в которой пребывал человек, ставший позднее одним из известнейших русских философов. Ведь именно Вера Христова созиждела и нравственный облик Русского народа и выпестовала мощнейшее Русское Государство, державшие, сдерживающие  и удерживающие сатанинские силы много веков. «Тьма и зло» заключены были не «духовном ядре», а в тех духовных силах, политических направлениях и цивилизационных искушениях, которые многие века атаковали то самое «духовное ядро» народа, составлявшее основу всего русского миропорядка… 

Интеллигенты в 1918 году оглашали такие суждения о недееспособности «прогрессивных сил», которые совсем недавно в их среде квалифицировали бы как «реакционные». Теперь же, лишенные защиты и покровительства так страстно ненавидимого «царизма», и оказавшись перед лицом озверелой народной толпы, «русские европейцы» содрогнулись, ужаснулись и начали бичевать всех и вся. «Монархия рухнула с поразительной быстротой. Русская интеллигенция в лице её политических партий вынуждена немедленно из оппозиции перестроиться в органы власти. Тут-то её и постигло банкротство, заставившее забыть даже провал монархии», -  заключал один из «отцов-основателей» Конституционно-демократической (кадетской) партии, «непримиримый либерал» А.С. Изгоев (1872-1935). 

Ему вторил именитый «борец за свободу» профессор-либерал С.А. Котляревский (1873-1939). «На наших глазах произошло величайшее потрясение всех нравственных устоев русского народа, и если вообще мы способны что-нибудь понимать в наших испытаниях, мы должны понять, что эти устои держались сами на более глубоком основании народной веры. Когда она разрушалась, и на месте её насаждался чудовищный культ  своеволия и классовой ненависти, этим предопределялась и великая грядущая катастрофа». 

В свою очередь, либеральный публицист и начальник одного из отделов МИДа при Временном правительстве  В.Н. Муравьев (1885-1932) вообще поставил под сомнение правильность традиционно-интеллигентского, западнического восприятия Русской истории, которая нередко изображалась как «бессмыслица». По постреволюционным наблюдениям автора,  если вдумчиво относиться к явлениям исторической действительности, то «мы увидим, что там, где для нас нет смысла, в том значении, какое мы сейчас ищем, был все же другой смысл, сокрытый от нас нашей неспособностью его уловить. Мы увидим, что все не связанные и как будто не согласованные проявления обладали на самом деле великой действенностью, что указывает на их внутреннюю слиянность. Мы поймем, что там, где не было мысли, в европейском смысле, было, быть может, больше, чем мысль – было цельное ощущение действительности». 

Здесь уже вырисовывается совершенно иной гносеологический приём в постижении Русской истории, уже явно различимы признаки  провиденциализма и релятивизма, характерные для христианской историософии, но которым никогда ранее не находилось места в багаже секулярного знания.  Конечно, до признания Высшего Промысла, как главного творца истории, тут ещё далеко, но поворот к признанию  Воли Божией как очевидного исторического фактора в подобных рассуждениях уже явно наличествует. 

В русле указанной мировоззренческой трансформации, совершенно по-другому зазвучала и тема власти. «Старая русская власть была гораздо ближе к народу, чем интеллигенция. Она не только механически опиралась на народ. Она была со всем, что ее окружало и ею питалось, частью русского образованного общества, сохранившей связь со своей историей. При всех ошибках старой власти надо признать, что она до последнего дня оставалась на своем посту и сделала всё возможное, со своей точки зрения, чтобы спасти остатки завещанного ей прошлым духовного наследия», - констатировал В.Н. Муравьёв.

Не менее радикальные переоценки былых мировоззренческих пристрастий демонстрировал и «свободный философ» С.Л. Франк (1877-1950). Революцию  он рассматривал  как «Божью кару», ниспосланную России и русскому народу. Разнузданную революционную стихию он воспринял  как проявление тёмных инстинктов, коренившихся  в потаенных глубинах народной среды, в той подпольной, «человеческой метафизике», с такой силой и душевным содроганием описанной Ф.М. Достоевским. 

В аналитическом эссе, опубликованном в сборнике «Из глубины»,  Франк поставил исторический диагноз: революция была «не убийством» России, как гласил  популярный уже в 1918 году штамп, а «самоубийством великого народа».  Здесь Франк как бы вторил В.В. Розанову (1856-1919), который чуть раньше в своем «Апокалипсисе нашего времени» задавался вопросом: «Собственно, отчего мы умираем?». И далее,  без тени сомнения, отвечал: «Мы умираем от единственной и основательной причины: неуважения себя. Мы, собственно, самоубиваемся». 

Оценка всех политических «поводырей», всех фракций руководящего меньшинства у Франка откровенно нелицеприятная. Монархический консерватизм, «хоть и создал великое государство», но потерял со временем свой творческий потенциал и  был обречен на поражение. Либерализм же, «проникнутый антигосударственным, чисто отрицательным духом»,  не имел ни навыков, ни желания считаться с национально-государственными задачами, не смог осознать национальную проблематику в качестве положительной идеи. Особо же беспощадна у Франка характеристика «этуалей Февраля», этих, как он их называл, «слабонервных и слабоумных интеллигентов-социалистов», вся деятельность которых была направлена  «на разрушение государственной и гражданской дисциплины народа, на затаптывание в грязь самой патриотической идеи, на разнуздание, под именем рабочего и аграрного движения, корыстолюбивых инстинктов и классовой ненависти в народных массах». 

Падение великого историко-культурного феномена под названием «Российская Империя» чрезвычайно интересовало и волновало С.Л. Франка и в эмиграции. Старые секулярные схемы «исторического процесса» ему представлялись теперь не только неубедительными, но и фальшивыми. И он открывает то, что давно до него было открыто православной мыслью, но что для светского, нерелигиозного и внецерковного ума представлялось «тайной за семью печатями». Теперь философ усматривает первопричину  «Катастрофы 1917 года» не в текущих обстоятельствах политической реальности недавнего прошлого, а старается понять и осмыслить органические социальные корни грандиозного «эсхатологического акта». На страницах  парижской «Русской мысли»  в 1923 году он сделал исторически адекватный анализ «Русского Апокалипсиса», и из этого заключения уместно привести пространную выдержку. 

«Подлинным фундаментом русской государственности был не общественно-сословный строй и не господствовавшая бытовая культура, а была её политическая форма – монархия. Замечательный, в сущности общеизвестной, но во всем своем значении не оцененной особенностью русского общественно-государственного строя было то, что в народном сознании и в народной вере была непосредственно укреплена только сама верховная власть – власть царя; всё остальное – сословные отношения, местное самоуправление, суд, администрация, крупная промышленность, банки, вся утонченная культура образованных классов, литература и искусство, университеты, консерватории, академии, всё это в том или ином отношении держалось лишь косвенно, силою царской власти, и не имело непосредственных корней в народном сознании. Глубоко в недрах исторической почвы, в последних религиозных глубинах народной души было укреплено корнями – казалось незыблемо – могучее древо монархии; всё остальное, что было в России, - вся правовая, общественная, бытовая и духовная культура произрастала из её ствола и держалась только им; как листья, цветы и плоды – произведения этой культуры висели над почвой, непосредственно с ней не соприкасаясь,  и не имея в ней собственных корней. Это трагическое положение всегда беспокоило русское образованное общество; но оно сознавалось им лишь смутно – иначе как объяснить то роковое историческое заблуждение, которое позволило носителям русской культуры – в том числе и величайшим её гениям – в течение более 100 лет систематически подрубать единственную её опору? Неудивительно, что с крушением монархии рухнуло сразу и всё остальное – вся русская общественность и культура, - ибо мужицкой России она была непонятна, чужда и – по его сознанию - не нужна». 


ИСТИНА Русской истории, открывшаяся такому тонкому интеллектуалу-аналитику как С.Л. Франк в эмиграции, не являлась импульсом политического действия для его современников, именовавших  себя «русскими патриотами». Вооруженная борьба против большевиков не мотивировалась идеей «Святой Руси», не стала знаменем в жестокой гражданской войне, протекавшей под девизами защиты «порядка», «законности», «собственности», «учредительного собрания». Фактически и идеологически боролись, (надо признать: мужественно боролись!), за возрождение модернизированной Петровской империи, рухнувшей в 1917 году, не ощущая и не понимая, что внутренней силой Петровской Империи являлось именно Православное Царство. 

По исторически обусловленному заключению Митрополита Иоанна (Снычёва), «растление сердец и умов «либерально-демократической» западной заразой зашло столь далеко, что подавляющее большинство вождей Белого движения пуще большевизма боялись обвинений в «черносотенстве», «реакционности» и симпатиях к «гнилому царизму».

Если отбросить частности и второстепенные детали, то с горькой очевидностью можно констатировать главное: Русская элита – родовая,  финансовая, военная и интеллектуальная – совершила дважды великое самоуничтожение России. 

Первый раз, когда в конце февраля-начале марта 1917 года представители «высших» отрекались, предавали и проклинали Царя Николая II.

Второй раз то произошло в годы Гражданской войны (1918-1920) и первые годы эмиграции, когда  отреклись уже и от самой Царской Идеи. 

Философ И.А Ильин (1883-1954) поставил точный диагноз: «Надо уметь иметь царя». Разучились иметь. 

Отчего так произошло? Почему в критический момент истории, у исторической власти, у власти осененной священным преданием, Православной Верой и исторической традицией не нашлось самоотверженных защитников? 

Этот вопрос-вопросов, который уж скоро сто лет волнует всех тех, для кого Россия родной дом навсегда. Потому что без выяснения причин падения невозможно понять жуткую последующую реальность, когда на просторах бывшей Российской Империи на многие десятилетия утвердился не просто аморальный, а, грубо говоря,  просто людоедский коммунистический режим.  

Самый близкий к существу трагедии ответ дал один из известных русских монархистов-традиционалистов Н.Е. Марков (1866-1945). Выступая на съезде русских монархистов-эмигрантов в Рейхенгалле (Бавария) в мае 1921 года, непримиримый враг революционна во всех его формах, заключал. «Монархия пала не потому, что слишком сильны были её враги, а потому, что слишком слабы были её защитники. Падению Монархии предшествовало численное и качественное оскудение монархистов, падение монархического духа, расслабление монархической воли». 

Куда же подевались Минины, Пожарские, Сусанины, как и множество других безымянных героев Русской истории, на протяжении веков грудью встававшие на защиту Царя и Отечества, являвшихся в русском сознании понятиями синонимическими? 

Явилось бы архаичным идеологическим примитивизмом утверждать, как эта традиционно делалось в марксистко-ленинской, а  шире - во всей позитивистской историографии, что Россия «изжила царистские иллюзии», и чуть не вся, целиком, сделалась антимонархической. Конечно, этого не было. В толще народного сознания, как справедливо отмечал С.Л. Франк, идея Царя была животворной. Однако на авансцене политического действия, там, где творилась событийная история, где лицедействовали  главные фигуранты политической сцены, идея Царя и Царства, действительно, была дискредитирована настолько, что после февраля-марта 1917 года о реставрации не только Династии Романовых, но вообще о возрождении Царского института никто не смел публично и заикнуться. А если бы и посмел, то такого ослушника немедленно бы публично  ошикали и морально уничтожили, навесив ярлык  «врага народа». 

Вся финальная фабула монархической драмы свидетельствовала о том, что русский монархизм, который олицетворяли представители «образованных классов», измельчал, выродился  и почти сошел на нет как активная политическая сила. Тут Н.Е. Марков был совершенно прав. Среди родовитых и именитых никто не только не хотел «умирать за Царя», но даже не желал выразить человеческую симпатии Царю и Его Семье, после того как Они оказались в заточении.

Эта была неизбежная расплата за секуляризацию и вестернизацию, которые широким потом хлынули в  Россию со времени Петра Первого. Сознание элиты, чем больше оно становилось «европейским», тем менее оно оставалось русско-православным. К началу XX века понятие «Царь» не воспринималось больше сакральным символом, в «обществе» никто и не вспоминал, что «Царь - устроение Божие». В Миропомазаннике видели только властителя, наделённого, как немалому числу людей казалось, слишком широкими властными полномочиями. И всё. Общественное сознание постепенно становилось не только просто нерелигиозным, но и активно антицерковным, а потому и антицарским.

В этой связи уместно сослаться на выводы авторитетного стороннего наблюдателя, который никоим образом не был связан с Россией, а потому не был ангажирован какими-то личными, родовыми, поведенческими или мировоззренческими интересами, симпатии и антипатиями. Итак, предоставим слово крупнейшему английскому мыслителю XX века Арнольду Тойнби (1889-1975). 

В середине 50-х годов ХХ века знаменитый английский историософ, размышляя об исторических судьбах стран, народов и культур, написал о России следующее. «Западный мир, к которому Россия во времена Петра пошла  в ученики, был уже миром нерелигиозным; и наиболее просвещённое меньшинство русских, ставшее проводником вестернизации в России, последовали примеру своих западных современников и стали холодно относиться в православной форме Христианства, не приняв, однако, и западной веры».

Английский мыслитель точно обозначил первопричину – расцерковление, дехристианизация русской элиты. Благодаря этому события развались так, как развивались, что  через два века неминуемо и привело к крушению 1917 года. Эту катастрофу -  Февральскую революцию - с истерической радостью приветствовали не только толпы маргиналов на улицах Петербурга-Петрограда и политические авантюристы, оказавшиеся во главе «освобождения». 

Самое поразительное, что восторженно-экстатические чувства демонстрировали и многие представители высших кругов Царской России, вплоть до некоторых членов Династии Романовых, которые своим благополучием и процветанием были обязаны исключительно монархической власти. У них, в тот переломный момент истории, не обнаружилось не только исторической прозорливости; у них атрофировался даже инстинкт самосохранения, что подчеркивало обреченность монархического истеблишмента.   

То был исторический феномен, невиданный ещё в истории монархических систем. Арнольд Тойнби отмечал, что для западного сознания было просто удивительным и непостижимым явление, когда офицерский корпус, во все времена – опора существующего строя, в России оказался рассадником революционных настроений. «Типичный жизненный путь русского революционного пропагандиста или лидера XIX века, констатировал Тойнби, - был таков: родиться в семье состоятельного помещика, поступить на военную или государственную службу. Публиковать философские статьи в литературном журнале, рано уйти в отставку с императорской службы и провести остаток жизни как рантье, служа делу политических и социальных реформ в России по западному образцу». 

Здесь невольно всплывают имена и участников безумной революционной авантюры в декабре 1825 года из числа гвардейского офицерства («декабристы»), и пресловутого «русского барина из Лондона» А.И. Герцена (1812-1870), и теоретика анархизма и народничества П.А. Бакунина (1814-1876), и представителя древнего княжеского рода, ставшего «певцом анархии» князя П.А. Кропоткин (1842-1921). Можно указать и на другие фигуры, калибром поменьше. Однако дело совсем не в перечне имён, а в зловещей тенденции нарастания в общественном сознании руссоненавистничества, которое в Русской истории последних десятилетий перед 1917 годом невозможно не заметить. 

Безнадёжный же ужас  русской действительно состоял в том, что в  начале XX века в «оппозиции» к Царю и Его правительству находились не только разномастные «жрецы» и «жрицы» анархических, социалистических и либеральных фракций, партий и течений.  К ней принадлежало и немалое число представителей сановно–чиновного мира, включая и целый ряд министров! И высший генералитет в массе своей был тоже «оппозиционным» и вредил, как только мог. Этот круг отступников, а точнее говоря – клятвопреступников, включал даже начальника  штаба (1915-1917) Верховного Главнокомандующего, генерала-от-инфантерии (пехоты), генерал-адъютанта  М.В. Алексеева (1857-1918). 

Данный факт давно известен, исходя из чего,  многократно и делались заключения о наличии «заговора» в середе высших офицерских чинов и политических деятелей, причислявших себя к разряду «монархистов». С обескураживающим цинизмом переворотные настроения  потом некоторые признавали. Так, генерал А.И. Деникин (1872-1947), один из главных поводырей «белого дела», в своих мемуарах признавал, что в ноябре 1916 года (!) «представители думских и общественных кругов», встречаясь с главнокомандующими фронтами генералами Брусиловым и Рузским, договорилось об остановке Царского поезда во время его движения из Ставки в Петроград. «Далее должно было последовать предложение Государю отречься от Престола, а в случае несогласия физическое Его устранение». 

Подобные генералы являлись не просто мелкими предателями, а именно  клятвопреступниками, отступниками от Бога, так как верности Царю должностные лица, в том числе  и военные, клялись на Евангелии, перед святыми образами, т.е. перед Лицом Господа! По сути дела все «февралисты» восставали против Бога, так как инсинуировали и выступали против «Божьего пристава» - Царя Православного.   

Фактически данные деятели - соучастники разрушения России, вне зависимости от того, какие дела они вершили после падения Монархии. И это были люди, которые считались «цветом» русского офицерства!

Собственно в точном смысле слова «заговора» - как некоей тайной организации, «секретного союза единомышленников», скреплённого программой и планом действий, не существовало. Однако определённо наличествовал сговор высших должностных лиц, преследовавших лишь одну цель: «убрать» Самодержца и Верховного Главнокомандующего Николая II, т.е. совершить государственный переворот. И 2 марта 1917 года противники, в том числе и «свободолюбивые» генералы, добились своего. Государь, под неимоверным натиском измен и предательства со сторон элиты, сложил властные прерогативы. 

Произошло то в период жесточайшей войны, за несколько недель до начала решительного удара по вражеской Германии! Ведь свержение Самодержавия привело к продлению мировой войны и новым многотысячным человеческим жертвам. Военная кампания должна была завершиться разгромом Германии и Австрии летом 1917 года, и об этот господа генералы прекрасно знали. 

Получилось же совсем наоборот. Позже заместитель начальника Германского генерального штаба генерал-полковник Эрик Людендорф (1865-1937) в мемуарах не  скрывал своего восторга. «Как часто я мечтал о русской революции, которая существенно облегчила бы нам жизнь; и вот она случилась совершенно внезапно, и у меня с души свалился тяжелый камень, сразу стало легче дышать… Наше общее положение заметно улучшилось, и я с уверенностью смотрел навстречу предстоящим сражениям на Западе». 

То были откровенно изменнические помыслы русских генералов, достойные самого сурового наказания не только во  время войны, но  и в мирное время. Кара Царской Власти их не настигла, но в итоге - все получили своё. 

Генерал Н.В. Рузский, один из главных фигурантов в деле отрешения Императора Николая II  от власти, осенью 1918 года был зарублен красной солдатнёй саблями на кладбище Пятигорска. 

Другой «свободолюб» генерал А.А. Брусилов (1853-1926), спасая свою жизнь, предал всех и вся, и пошёл в услужение к большевикам, став «любимцем» красного палача  Л.Д. Троцкого (1879-1940) – «наркома по военным и морским делам и председателя Революционного военного совета».

Те же, кто успел сбежать за границу, например, тот же генерал А.И. Деникин (1872-1947), влачили там настолько жалкое существование, при котором смерть казалась слаще жизни… 

Почему же так произошло; почему люди обязанные клятвой перед Богом служить Царю «до последнего вздоха», отреклись и предали Его. И опять этот роковой и судьбоносный вопрос: почему пало Царство? 

Уцелевшие участники февральской  преступной антрепризы потом давали ответы на страницах своих «мемуаров» и «записок». Ответ простой, незамысловатый и почти единогласный: «Царь был не тот». А каким же Он должен был быть? Данную сторону трагедии краснобаи-февралисты, как из  числа военных, так и гражданских лиц или, если использовать лексику С.Л. Франка, эти «слабонервные и слабоумные» деятели так до конца и не прояснили. Некоторым требуемый правитель виделся в образе Петра Первого, который в лучах имперской славы  «наверняка» привёл бы Россию к победе. Может быть, и привёл бы, да вопрос этот весьма спорный. 

Но вот о чём можно говорить наверняка, без всякого сослагательного наклонения, так это о том, что «слуги Государя», ведшие в период войны  предосудительные разговоры и злоумышлявшие против Царской Особы, очень быстро бы окончили свои дни, кто в казематах, кто в далёкой ссылке, а кто и на плахе. Всем этим Родзянко-Гучковым-Алексеевым-Брусиловым и иже с ними не пришлось бы долго злоумышлять и интриговать. «Пётр Великий» был скор на суровую и бессудную расправу. 


НИКОЛАЙ II был человеком совершенно другого нравственного масштаба, иного душевно-духовного строя личности. По словам Святителя Иоанна (Максимовича, 1896-1966), «Царь Николай II был слуга Божий по внутреннему своему мировоззрению, по убеждению, по своим действиям». Как написал современный священник-богослов, «для последнего нашего Святого Царя не было разницы между долгом христианина, исполняющего заповеди Божии, и долгом Государя». 

Самодержец знал о многих нелицеприятных делах и уничижительных словах, как родственников, так  и высших должностных лиц, но до конца был уверен, что люди одумаются, отбросят распри и соединяться под сенью Престола для окончательный победы над врагом. 

Именно подобное высокое побуждение явилось для Николая II определяющим аргументом при сложении с себя властных полномочий. Главное - долгожданная Победа России, оплаченная русской кровью. Это  стремление, надежда, упование все долгие месяцы войны – в общей сложности 31 месяц, или без малого 1000 дней - являлись для Него жизненной путеводной звездой. Всё остальное, в том числе и собственная судьба, не имело первостепенного значения. Об этом со всей определённостью говорилось в письме начальнику штаба Верховного Главнокомандующего, которое Император подписал 2 марта и которое потом  стали произвольно именовать «Манифестом об отречении». 

«Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны.  Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, всё будущее дорого нашего Отечества требует доведения войны во что бы то ни стало до победного конца. Жестокий враг напрягает последние силы и уже близок час, когда доблестная армия наша совместно со славными нашими союзниками сможет окончательно сломить врага. В эти решительные дни в жизни России, почли Мы долгом совестим облегчить народу Нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и, в согласии с Государственною Думою, призвали Мы за благо отречься от Престола Государства Российского». 

Данный великий акт самопожертвования во имя Отечества, ради великой победы - результат не текущего настроения или мимолетной эмоции. Это серьезный, глубоко продуманный шаг стал результатом длительных раздумий, разнообразных переговоров и многочасовых молений. Что открылось Государю в те часы, когда Он обращался с мольбой к Господу, никто не знает и никогда не узнает. Это навсегда осталось тайной общения Христапреданной души и Всевышнего. Однако невозможно не согласиться с утверждением, что Государь пережил в последние часы в вагоне Царского поезда  «поистине Гефсиманскую ночь».

Вместе с тем хорошо известно то, что практически все, с кем Он обсуждал ситуацию, как из числа военных, так и гражданских лиц, «умоляли», «просили», «советовали», «заклинали»: «Государь, отрекись во имя России». И Он подписал выше процитированный документ.

Как написал впоследствии Митрополит Анастасий (Грибановский, 1873-1965), «С истинным христианским самоотречением Он, подобно пророку Ионе, решил принести Себя в жертву для успокоения поднявшейся бури, которая могла опрокинуть и разбить наш государственный корабль, и, если великое крушение всё же свершилось, Государь оказался неповинным в нём. Пожертвовав Собою, он не предотвратил этого великого исторического народного бедствия, но зато спас и сохранил незапятнанный для последующих  времён высокую идею Православного Царя, Помазанника Божия, для которого власть есть бескорыстное подвижническое служение Богу и людям для утверждения добра, правды и мира на земле». 

По точному наблюдению архиепископа Нафанаила (Львова, 1906-1985), «Государь отверг Себя, взяв крест Свой, и последовал за Христом… И как Он был одинок! В этом ведь тоже глубокая Христоподражательность Его подвига». А кругом поверженных Венценосцев бесновалась опьяненная революцией толпа, вопившая «распни Их»…

Невозможно не согласиться с мнением, что «в судьбе последнего Русского Императора мы можем видеть события апокаптического значения вследствие не только того особого места, которое занимает Россия в мире, но и вследствие раскрытия на последней глубине процессов, происходящих в мире на протяжении веков». 

Падение Царства – эсхатологический акт мировой драмы того мира, который обычно именуют «христианским». Рухнул последний мировой государственный бастион, провозглашавший и отстаивавший Завет Спасителя как эталон для государственной политики. Мир человекобожеский одолел (временно одолел!) ценности и ориентиры мира Богочеловеческого. В «передовой Европе» то произошло значительно раньше; в России же это случилось в 1917 году. 

Потому Февраль 1917 года – это в первую очередь, в основополагающей степени - Духовная Катастрофа. Всё остальные причинные факторы: соотношение политических сил, неудачные административные решения, экономические неурядицы, затянувшаяся война, всё это только внешние контуры вторичного и третичного порядка, сами по себе не раскрывающие сути происшедшей трагедии. 

Россия последней раз явила свой вселенский государственно-духовный лик в начале Первой мировой войны. Летом 1914 года Царская Империя поднялась на защиту маленькой и далёкой Сербии, выступила за своих братьев во Христе – сербов. Но подобными образом это судьбоносное решение воспринимал только Николай II и небольшие группы монархистов-традиционалистов. «Общество» же в массе своей видело только «геополитические интересы», «империалистическую политику», «глупость», «авантюру» и т.п., - в зависимости от мировоззренческих пристрастий. 

Надо прямо и ясно говорить о том, что русская элита, русский «монархический истеблишмент» к 1917 году настолько были дехристианизированы, настолько духовно деградировали, что ничего не понимали и ничего не чувствовали за пределами мелко-суетного человеческого «разумения». Процессы секуляризации столь глубоко поразили высшие социальные слои России, что они потеряли способность не только православно чувствовать течение событий, но и вообще адекватно воспринимать положение вещей. 

Нельзя сказать, чтобы открытые атеисты в высших кругах преобладали, хотя тут и не существует какой-либо надёжной статистики. Как уже отмечалось выше, немалое число родовитых, именитых и высокопоставленных соблюдали обряд: молились, крестились, исповедовались и причащались. 

У некоторых даже при исполнении патетического национального гимна «Боже, Царя храни!», на глазах навёртывались слёзы. Об этом тоже сохранилось немало свидетельств. Однако как только замолкали последние аккорды патетического гимна, как только заканчивалось церковное священнодействие, элита, т.е. «публика», устремлялась в обычное времяпрепровождение, наполненное страстями и страстишками далекими от православного мировосприятия. Иными словами, в высших слоях России обрядоверие заменило Веру Христову.

«Публика», в первую очередь столичная, не чувствовала, а следовательно – и не понимала, что основой  благополучия всех и каждого является тот самый «царский режим», который «в хорошем обществе» принято было поносить, изощряясь в клеветах по адресу Венценосцев. Подобные общественные настроения создавали благодатную почву для ниспровержения не только «царского режима», но всего русского миропорядка. Ведь в сакрально ориентированных системах такие понятия как «престиж власти» и «сила власти» - вещи неразрывные. Когда же умаляется путём дискредитаций престиж, но неизбежно ослабевает и сила власти. Именно так и произошло в России. 

Поразительно, насколько аристократически-сановный мир даже накануне крушения не воспринимал надвигающую катастрофу, которую люди этого мира своими антицарскими сплетнями, инсинуациями против власти, своим краснобайством, бездельем и лицемерием приближали. 

Все были заняты жалкими текущими заботами, карьерными и «имиджевыми» приращениями, наивно полагая, что когда они добьются ухода «плохого Царя», то в их жизни ничего не изменится. Они-то останутся на сцене, когда Миропомазанника уберут за кулисы! Из этой очевидности может следовать только один вывод: высшее общество России, где собственно и вызрели все оправдательные аргументы переворота, где популяризовались теории о «династической рокировке», находилось в состоянии шизофрении. 

Тетка Царя Николая II княгиня О.В. Палей (1865-1929) в эмиграции с обескураживающей для «бывших» простотой признавала то, то стало «очевидным» только в изгнании. «То, что рассорило Царя и общество не стоило выеденного яйца. Сегодня любой из нас отдал бы всё, чтобы этого не случилось, чтобы Государь с Государыней жили и царили нам на радость и чтобы красный террор, который сегодня давит и душит Россию, рассеялся, наконец, как кошмарный сон». Однако роли все уже  были сыграны; отдавать уже было нечего… 

Чего стоила одна только Распутинская история, в раскручивании которой свой вклад внесла и княгиня О.В. Палей! Почти десять лет (!) Царская Семья служила мишенью самых разнузданных инсинуаций, в производстве которых как раз и проявили себя не только такие политические деятели как, например, «камергер Двора Его Величества», председатель Государственной Думы в 1911-1917 годах М.В. Родзянко (1859-1917), известный «общественный деятель», председатель Третьей Государственной Думы (1910-1911) А.И. Гучков  (1862-1936), Московский губернатор, а с 1913 года - товарищ  министра внутренних дел генерал В.Ф. Джунковский (1865-1938), но и люди из круга близких царских родственников! 

Сколько грязного белья было перемыто, сколько непотребных сплетен было озвучено, например, в «блестящем салоне» тётки Николая II Великой  княгини Марии Павловны (1854-1920). В своём великолепном мраморном дворце на Дворцовой набережной в Петербурге-Петрограде неугомонная «тетя Михень», как её звали в романовском кругу, принимала различных лиц, в том числе и иностранных дипломатов, и без стеснения, прилюдно обсуждала «необходимость» дворцового переворота, посылая по адресу Венценосцев самые нелестные и даже оскорбительные характеристики.  

Замечательно точно это раздвоение между реальностью и вымыслом, при котором злобные видения  в общественном сознании затемняли и заменяли подлинный мир, передала в своём дневнике старшая медсестра из Царскосельского госпиталя В.И. Чеботарёва, которая много месяцев  работала в лазарете вместе с Императрицей Александрой Фёдоровной и Её старшими Дочерьми – Великим княжнами Ольгой и Татьяной. В феврале 1917 года, за несколько дней до падения Монархии, Чеботарёва записала в дневнике: «Что-то жуткое творится за кулисами политики. Молва все неудачи, все перемены в назначениях приписывает Государыне. Волосы дыбом встают: в чём Её только не обвиняют, каждый слой общества со своей точки зрения, но общий, дружный порыв – нелюбовь и недоверие…Роковая, несчастная женщина, всё складывается против Неё, а стоит посмотреть в Её чистые, умные глаза и поймёшь, что на низкий поступок Она неспособна – такая прямая, ясная». 

Трагическая безысходность ситуации состоял в том, что даже большинство из тех, кто близко стоял к Трону, в глаза Императрице Александре Фёдоровне не глядели. Да и не могли тёмные души видеть природную душевную чистоту и Нетварный Свет…


ВСЯ «РАСПУТИНСКАЯ ИСТОРИЯ» в том виде, как её сочинили в петербургских гостиных, и в том виде как она циркулировала по всей России – не просто лживый, но злонамеренный вымысел от начала и до конца. И даже теперь, по прошествии почти ста лет, старые сплетни всё ещё чрезвычайно востребованы невзыскательной публикой, хотя в специальных исследовательских работах аргументировано доказана полная абсурдность всех «краеугольных камней»  «Распутиниады». 

Ничего непристойного, ничего низкого никогда в отношениях Царской Семьи с Распутиным не наблюдалось, Это была форма традиционного духовного общения, когда и простые и именитые соединялись у алтаря, в молитвенном устремлении ко Всевышнему. На бесконечно возникающий  пошлый вопрос: что «могло быть общего» у Самодержца всея Руси и «какого-то» простого мужика, есть один бесспорный ответ, который не хотят замечать и признавать хулители Царской Семьи:  Иисус Христос. 

Духовное общение людей, вне зависимости от социального ранга, было широко распространенно ранее на Руси, но в период послепетровской «европеизации» постепенно вышло из употребления. 

Высшие слои общества теперь руководствовались «европейскими нормами» аристократического политеса, когда для общения и бесед приглашались люди не духовно одарённые, подобные Григорию Распутину, а представители «своего круга», персоны имевшие «хорошие манеры», «высокое родословие», «государственные должности» или «творческие заслуги». 

Простым смертным – т.е. людям, не имеющим статусного положения, доступ к особам высокого ранга, в их салоны и апартаменты был раз и навсегда закрыт. То был неписаный, но непререкаемый «кодекс поведения» высшего общества. Поэтому когда по столичным гостиным  разнеслась весть, что Царская Семья встречается с каким-то «необразованным» и «невоспитанным» крестьянином Тобольской губернии, т.е. «с простым мужиком», то эта новость родовую чиновно-дворянскую спесь задела смертельно. 

О Распутине в столичном свете «было известно всё», когда там ничего о нём известно не было. Но подлинная фактура не имела значения. Потрясал сам факт, противоречивший кодексу поведения в среде «образованных» и «благородных». И высший свет начал мстительную борьбу с Царём методом клеветнических измышлений, которая способствовала десакрализации Царского института. Даже не конкретные примеры клеветы, а сам факт подобных разговоров свидетельствовал о распаде традиционного православного миропредставления, основу которого выражала формула: «сердце Царёво в руце Божией». 

Антираспутинская истерика фактически подрывала духоносную основу Самодержавной Монархии. К этой разрушительной деятельности собственно «профессиональные революционеры» прямого отношения не имели; здесь  главные партии исполняли люди с «хорошей генеалогией». Русское дворянство, особенно его высший слой – аристократия, повинна в падении  Монархии совсем не меньше, чем различные фракции и партии «общественности», до большевиков-ленинцев включительно. Об этот надо говорить ясно и недвусмысленно, не заслоняя  исторически обусловленный ответ разговорами о каком-то заговоре «группы лиц». Ни заговор сам по себе, а обмирщённое мировоззрение элитарного социума, секулярное сознание стали базовой причиной крушения монархического миропорядка, 

Общеизвестно, что революции начинаются в головах и душах людей, а уж потом это всё перерастает в уличное политическое действие. Царя практические предали все, кто обязан был стоять на Его защите. И  незабвенные слова Николая II, занесенные Им в дневник рокового 2 марта 1917 года: «Кругом измена и трусость, и обман!» - остались вечным приговором жалкому калибру монархистов, окружавших Трон и творивших политическое действие

Только тот факт, что целый ряд лет внутренний уклад жизни Царской Семьи служил темой пересудов, свидетельствовал со всей очевидностью, что в высшем свете, а именно там – это излюбленная тема перед Февралём 1917 года – вызрело «отречение от Царя», которое и стало фактом 2 марта  того вечно приснопамятного года. Фактически получилось, что ни Царь отрекся от власти и России, а именно монархический истеблишмент предал и отрёкся от Царя, а Николай II этот факт только удостоверил своей подписью на документе о сложении с себя высшей властной прерогативы. 

Через несколько лет после тех событий, удивительно точно драматическую фабулу обозначил человек, который никогда не был монархистом, но насмотревшись в эмиграции на лицемерие «бывших», не смог смолчать и напомнил самую суть событий 1917 года, которую немалое число лиц хотело бы в эмиграции забыть. Речь идёт о русском писателе «левых убеждений» М.П. Арцыбашеве (1878-1927). 

«Но если мы враги бывшего Императора, - восклицал писатель, - имеем хоть какое-нибудь оправдание именно в том, что мы были врагами, то никакого оправдания нет для тех, кто  «с гордостью носил вензеля Государя моего». Кто покорно склонялся к подножию Трона, кто тщеславился своей рабской преданностью «обожаемому Монарху и кто в решительную минуту предал Его. Эти люди с умилением произносят теперь имя Государя, приходя в ярость, если кто-то осмеливается прибавить к Его титулу слово «бывший», но это не помешало им тихо отойти в сторону, когда «настоящего» свергали с Престола. Жалкие Люди! Где были вы, когда несчастный Император судорожно метался между Псковом и Дно? Где были вы тогда, когда судьбе угодно было предоставить вам случай не на словах, а на деле доказать свою преданность? Преданность! Его предали все без исключения, без оговорок и без промедления. Это был единственный случай за всю историю Февральской революции, когда не было никаких колебаний!... И в час погибели Династии у несчастного Последнего Царя не оказалось защитников, но зато в изобилии нашлись тюремщики и палачи».

Горькие, страшные по своей правдивости слова, которые невозможно документально опровергнуть, хотя в эмиграции была сочинена масса произведений, где уцелевшие осколки «того мира» и их потомки на все лады и в разных вариациях пытались снять с себя ответственность за революционную катастрофу. Сочиняли сказания о том, как «пытались спасти Царя», как готовились «освободить  Его», находившегося в узилище, но в «последний момент» всё срывалось «по независимым от преданных монархистов» причинам. 

Если же опираться не на тенденциозные разговоры, а на проверенные свидетельства и документы, то можно сделать только один непререкаемый вывод: не было предпринято ни одной сколько-нибудь серьезной  попытки. освободить Их. Всё свелось к сочувственным разговорам некоторых лиц, и пересылкам в Тобольск сладостей и сувениров. И всё.

Некоторые эмигранты в пылу самооправдательного угара, например, упомянутый выше М.В. Родзянко, договорились до полного абсурда. По их утверждениям выходило, что дело Монархии «погубил сам Государь», приближавший «не тех людей» и  не слушавший таких «умных советчиков» как пустослов Родзянко! Все эти древние и ветхие экзерции теперь мало  интересны; важно же совсем другое. 

До сих пор в исторических исследованиях отсутствует ясное понимание религиозной природы Царской Власти, что, как уже упоминалось, и фокусировал титул «Самодержавие». 

Духовную природу русского государствоустроения замечательно выразил Митрополит Иоанн (Снычёв). «История Православной Руси в её высшем, духовном проявлении служит как бы органическим продолжением священной Истории Нового Завета. Фигура Помазанника Божия, Русского Православного Царя есть с этой точки зрения видимый символ признания русским обществом своего промыслительного предназначения, живая печать Завета, олицетворение главенства в русской жизни Заповедей Божиих над законами человеческими». Потому Русь-Россия и являлась Государством–Церковью, в силу чего «Цареубийство в духовном понимании есть бунт против Бога, вызов Его Промыслу, богоборческий порыв сатанинских, тёмных сил». 

Данный, подтверждённый историей вывод, относится  не только к самому акту Цареубийства, которое было совершенно в июле 1918 года в Екатеринбурге, но и вообще к злоумышлениям против Царя. Как уже отмечалось, задолго до злодеяния большевиков, различные фракции российской элиты «стреляли» по Царю из револьверов, винтовок и орудий клеветы, лжи и дискредитаций. Необходимо снова подчеркнуть, что это было восстанием человеческого своеволия не собственно против Царя, а именно против Бога. 

Не все понимали подобную органическую и неразрывную взаимозависимость, но русские провидцы понимали. Святой Иоанн Кронштадтский в 1908 году выразил это ясной формулой: «Неверующий в Бога не может быть верен Царю  и Отечеству. От неверия нашего и все наши беды». Именно отход от Бога, от Церкви привел к эрозии духовно-нравственного климата в России; именно расцерковление стало глубинной причиной того, что в феврале-марте 1917 года вокруг Помазанника Божия образовалась вопиющая пустота. 

Все клеветники, трусы и предатели, злоумышляющие словом или делом против особы Православного Царя, подпадали под анафему, т.е. извергались из Церкви, озвучиваемую в Неделю торжества Православия, отмечаемую в начале Великого поста. Анафема возглашается отвергающим тот или другой догмат Церкви и подобный богослужебный чин возник в Империи Константина ещё в IX веке  Он совершался всегда в кафедральном соборе перед литургией, по прочтении часов, или перед окончанием литургии. 

Одиннадцатое анафематствование, включённое в чин в 1766 году, гласило: «Помышляющим, яко Православнии Государи возводятся на Престолы не по особливому о них Божию благоволению, и при помазании дарования Святого Духа к прохождению великого сего звания в них не изливаются: и таки дерзающим противу их на бунт и измену, анафема». 

Это отлучение от Церкви цареборцев последний раз возглашалась за одиннадцать дней до рокового 2 марта 1917 года. Однако подобные отлучения от Церкви давно не производили «на публику» никакого воздействия!

Русское общество оказалось не готовым к встрече с новым историческим испытанием, так как уже было лишено духовной первоосновы. В своих миропредставлениях оно больше не опиралось на традицию и святое предание, оно теперь в подобные «средневековые предрассудки» не верило. Потому и крах Государства-Церкви стал неизбежным и предопределённым. Ресурс «русского монархизма», который по природе своей только и мог быть православным, был исчерпан, а Россия провались в ту дьявольскую бездну, куда и должна была провалиться. 

Прошло всего несколько месяцев после Февраля 1917 годах, как это стало очевидным для всех истинно православных людей. В январе 1918 года Святой Патриарх Тихон (Белавин, 1865-1925) в своём обращении к пастве заявил: «Без Бога строится ныне Русское Государство. Разве слышали мы из уст наших правителей святое имя Господне в наших многочисленных советах, парламентах, предпарламентах? Нет. Они полагаются только на свои силы, желают сделать имя себе. А не так, как наши благочестивые предки, которые не себе, а имени Господню воздавали хвалу… Забыли мы Господа!».  

А где же в момент тяжелейшего испытания оказалась Православная Церковь, взрастившая, выпестовавшая и духовно охранявшая и идею, и институт Самодержавия на протяжении веков? 

Ведь Самодержавие – не политическая или социальная, а именно - религиозная идея! 

По словам  известного проповедника, священномученика протоиерея Иоанна Восторгова (1864-1918), «только слепой не видит, что русское государство родилось и развилось в недрах Православия, Православной Церкви, в ней черпает свою силу, жизнь, мудрость, и разъединение  с нею было бы смертью народа и государства, разделением одного живого тела на две части». Однако в предреволюционные годы подобных «слепцов» или «незрячих» расплодилось во множестве не только среди «публики», но в рядах священства.

На протяжении веков священство и монашество играли в Русской истории действенную, а порой и определяющую роль. Так было и при утверждении Древнерусского государства, и в период освобождения от татаро-монгольского ига, и в эпоху Смуты  начала XVII века, когда, например, монахи Троице-Сергиевой лавры, умирая от голода, с оружием в руках до последнего земного вздоха на стенах обители боролись с польско-католическими захватчиками. Они защищали Святую Русь и знали, что погибшие за святое дело, удостоятся Царствия Небесного. 

Да и потом, в период, как гласит расхожий секулярный штамп, когда  Церковь якобы «захирела» - в период Синодального правления, но и тогда государственная сила Её проявлялась во своей традиционной красе. Когда в 1812 году всеевропейская военная армада под главенством Наполеона вторглась в Россию, то простые сельские священники, без всяких «инструкций» со стороны Синода, организовывали дружины и благословляли  прихожан -  простых крестьян - на партизанскую войну с захватчиками! Куда весь этот героизм и подвижничество подевались в 1917 году?

Поражает, насколько в событиях Февральского переворота священство вообще, а высшая церковная иерархия в особенности, оказалась вдалеке от судьбоносного перелома. И определяющую роль тут сыграла, если использовать лексику протоиерея Георгия Флоровского, «обмирщённая религиозность», столь характерная для «образованной» священнической среды. Выразительно эту сторону дела обрисовал Павел Флоренский. «Вся Русская правящая Церковь никуда не годна. Все принадлежат к нецерковной культуре. В существе все, даже церковные люди, у нас позитивисты (не в отдельности), а как общество, и не по индивидуальным  грехам, а потому, что они принадлежат к двойственной культуре, -  и рационалисты».

Следует без прикрас говорить об этом, хотя подобное неприятно слышать нынешним церковным публицистам, штатным богословам и некоторым представителям священноначалия, но что соответствует историческим реалиям: церковная иерархия предала Миропомазанника! 

И в наше время, люди, называвшие себя «православными», публично, без всякого стеснения, всё ещё инсинуируют по адресу Последнего Царя До настоящего дня в церковной среде, на страницах журналов и газет, на православных сайтах в Интернете всё ещё в ходу умопомрачительный тезис, рождённый такими политическими фиглярами как Родзянко и Керенский: Распутин стал «могильщиком Империи», а «Государь виновен» в подобном исходе! 

Какая удобная самооправдательная позиция для всех участников и восхвалителей Февраля! Хочется только спросить: причём здесь Распутин, в конце февраля 1917 года давно пребывавший в мире ином? Почему же иерархия не выступила на защиту исторических основ, когда на улицах Петрограда почти десять дней разворачивалось, сначала стихийное, а потом и целенаправленное движение за свержения Богоустановленной власти? Ведь не только ни одного усмиряющего голоса не прозвучало со стороны священноначалия, но и ни одного «батюшки» не появилось среди бесновавшихся толп! Церковь в лице клира по факту как бы «отделилась от политики», т.е. от государства, предав все заветы и духовные подвиги своих предшественников! 

Убийственный по своей прозаичности эпизод зафиксировал в  воспоминаниях товарищ обер-прокурора Святейшего Синода князь Н.Д. Жевахов (1876-1947). Он описал заседание Святейшего Синода, происходившее 26 февраля 1916 года, когда на улицах столицы бушевал уже революционный  хаос. Князь обратился к собравшимся (на заседание Синода прибыли не все иерархи) с предложением выпустить воззвание к населению, которое следует зачитать во всех Церквах, призвав верных чад Церкви не принимать участия в беспорядках. И что же собравшиеся? Ничего. Большинство промолчало, а первоприсутствующий Митрополит Киевский Владимир (Богоявленский, 1848-1918) язвительно заметил: «Когда мы нужны, тогда нас не замечают; а в момент опасности к нам первым обращаются за помощью». 

Владыка сводил свои мелкие счеты с властью, не желания понимать, что речь шла не о личностях, а о судьбе России. Воззвание составлено не было. В то же время  Католическая Церковь подобного рода обращение выпустила, и, как заметил Н.Д. Жевахов», ни один католик «не принимал участия в процессиях с красными флагами». 


РЕВОЛЮЦИЯ развивалась вне священства и помимо священства, многие представители которого старались укрыться от событий. Они боялись не Суда Божия, а суда толпы! Даже последний духовник Царской Семьи протоиерей Александр Васильев (1867-1918), сославшись на «болезнь», за несколько дней до переворота покинул Семью и больше  к Ней не вернулся… 

Желание оказаться в стороне от событий показывало насколько сознание священства являлось обмирщённым, насколько земное превалировало над Небесным. Пронзительную сцену, имевшую место 2 марта 1917 года, описал очевидец события, в то время архидиакон, а позже Митрополит Вениамин (Федченков, 1880-1961). Дело происходило в Твери, где Вениамин исполнял обязанности ректора Тверской духовной семинарии. Вместе с другими пастырями и служащими епархиального управления он наблюдал из окон управления мерзкое зрелище, которое разворачивалось в самом центре города – на Соборной площади.

Бесновавшаяся толпа выволокла на площадь Тверского губернатора  генерала Н.Г. фон Бюнтинга (1861-1917), исполнявшего эту должность с 1906 года и немало сделавшего полезного в области благоустройства, просвещения и борьбы с пьянством. Теперь всё это не имело значения. Толпа лютовала, избивая немолодого уже человека, лишь повторявшего: «Что я вам плохого сделал?». Дальнейшее по Вениамину.

«Масса не позволяла его арестовать, а требовала убить тут же.  Напрасны были уговоры… Кто-то …. выстрелил из револьвера губернатору в голову… Его труп извлекли на главную улицу… Шинель сняли с него и бросили на круглую верхушку небольшого деревца около дороги, красной подкладкой вверх. А бывшего губернатора толпа стала топтать ногами… Наконец… всё опустело. Лишь на середине улицы лежало растерзанное тело. Никто не смел подойти к нему»… 

О Февральской революции много написано, опубликована масса материалов и документов, но, думается, что одним из самых пронзительных является свидетельство Владыки Вениамина.

Оно особо примечательно и ещё в одном отношении. Вениамин откровенно писал о том, что он вместе со всеми остальными пребывал в каком-то страшном параличе; никто не выказал порыва прийти на помощь страдающему и погибающему! «С той поры  я всегда чувствовал, что мы, духовенство, оказались не на высоте… Несущественно было, к какой политической группировке относился человек. Спаситель похвалил  и самарянина, милосердно перевязавшего  израненного разбойниками иудея, врага по вере… Думаю, в тот момент мы, представители благостного Евангелия, экзамена не выдержали, ни старый протоиерей, ни молодые монахи», - подытоживал размышления Вениамин. Горькие и жестокие в своей правоте слова…

Вспоминая бурно-сумасшедшие месяцы 1917 года, Сергей Булгаков потом, написал, что о поверженном Самодержце мало поступало известий. «Государь был арестован и отвезён в Царское Село, там соединён с Семьей. Стали доходить только отрывочные сведения о Нём, хотя поражало, что во всём этом море лжи, клеветы и ругани, Он выходил прекрасным и чистым. Ни единого неверного, неблагородного, нецарственного жеста, такое достоинство, такая покорность и смирение». Это было действительно так. Правдой было и то, что Царя и Царский образ Третьего Рима были очень быстро преданы забвению даже теми, кто заседал на Поместном соборе. Как вспоминал Владыка Вениамин, «Ни у кого из нас, соборян, и мысли о Царе не было». 

Находясь долгие шестнадцать месяцев в заточении, сначала в Царском, потом в Тобольске, а в конце в Екатеринбурге, подвергаясь почти каждодневным унижениям и оскорблениям, Царь и Его Близкие явили пример несравненного мужества, стойкости, незлобивости и смирения. Если ничего другого и не знать о Николае II, то  изучение только этого периода неизбежно приведёт к мысли, что Сам Николай Александрович и все Члены Семьи были Людьми исключительными. Они из той же поры, что и первохристиане, кровь которых омыла грехи человеческие и созиждела нерушимый фундамент Церкви Христовой.

В первые месяцы после переворота 1917 года, до самого избрания на Поместном Соборе 5 ноября  1917 года Патриарха Тихона (Белавина, 1865-1925), Царь Николай II и Его Близкие олицетворяли Православную  Веру и Церковь Христову, выступая неколебимыми хранителями Завета Спасителя - Любви, Милосердия, Непротивления. 

В дни петербургского мятежа и в последующие недели после 2 марта  многие представители священноначалия находились в панике и какой-то прострации, а само церковное управление под руководством «революционного» обер-прокурора Синода, политического авантюриста  В.Н. Львова (1872-1930) фактическим было разрушено. 

Царственные же Узники никого и ничего не предавали, и ни от чего и ни от кого не отрекались. В этот трагический, богоборческий период Они явили в сияющем монументальном величии подвиг Христапреданности, за что Господь и прославил Их. Теперь члены Царской Семьи - Угодники Божии. Их Лики вознесены на икону  и никакое славословие добавить признания уже не может. 

И ещё один очень важный момент. Царь почти повсеместно изображается на иконах со знаками Царского Достоинства, в короне, со скипетром и державой. Он является людям в облике Царя-Страстотерпца, что лишь подчёркивает, что он остался Царём навсегда. Благодать Божия дарована ему была на веки веков. При короновании в мае 1896 года  первенствующий иерей Церкви Митрополит Санкт-Петербургский Палладий (Раев, 1827-1898) напутствовал Миропомазанника: «О, Богом Венчанный, и Богом Дарованный и Богом Преукрашенный, Благочестивейший,  Самодержавнейший, Великий Государь Император Всероссийский! Прими скипетр и державу еже есть видимый образ данного Тебе от Всевышнего над людьми Своими Самодержавия к управлению их и к укреплению и к устроению всякого желаемого им благополучия». 

И по факту Николай II, лишенный власти и заключённый под арест, оставался Царём, так как являлся Миропомазанником. Царское же Миропомазание, как небесная инсигния, не упраздняется и не отменяется, вне зависимости от каких-то бумаг и решения земных установлений. «Он пострадал, не как обычный человек, а как Помазанник Божий – за всех нас. Первенствующий из Новомучеников российских и наибольший из Них – заступник наш перед Престолом Святой Троицы». Для Него Мономахов венец стал терновым венцом. После 2 марта 1917 года Он не мог служить людям во властной должности, но он служил России и людям её молитвой, которой Он предавался денно и нощно. Лично для Себя ничего не просил, только молил о милости к любимой стране. 

Замечательное по своей правоте и глубине мнение выразил о Семье Царя совсем не священник, и даже не православный, но  человек, который почти десять лет был вхож в Царский Дом – воспитатель Царских Детей, выпускник Лозаннского университета,  швейцарец Пьер Жильяр (1879-1962), сохранивший верность Им до самого конца.

«Император и Императрица, - писал Жильяр, - думали, что Они умирают за Отчизну. Они умерли за всё человечество. Их истинное величие не в Императорском достоинстве, но в достижении высших человеческих добродетелей, до которых Они постепенно возвысились. Они стали духовно совершенными; это дало им не земную, преходящую силу, но чудесную твёрдость и ясность души древнехристианских светочей, против которых бессильна людская злоба и которые торжествуют в самой смерти».

Хотя Император Николай II и сложил свои властные полномочия, но оставался один принципиальный пункт, который  не имел исторического прецедента, но который, по законам революционного времени,  требовал разрешения. Николай Александрович оставался Миропомазанным Царём, а миропомазание не отменяется и не упраздняется, если человек не совершил преступления против Бога, не предан анафеме, т.е. отлучён от Церкви. 

Извечный постулат православного верноподданичества замечательно точно выразил в 1916 году, тогда Архиепископ Харьковский и Ахтырский, с мая 1818 года Митрополит Киевский и Галицкий Антоний (Храповицкий, 1863-1936): «От верности Царю меня может освободить только Его неверность Христу». Кстати сказать, Владыка Антоний оставался одним из немногих иерархов, кто сохранял верность и Царю и Царской идее, за что и был изгнан из Синода вскоре после Февральского переворота и отправлен на Валаам. 

«Новый Синод», куда входили «прогрессивные» иерархи 6 марта опубликовал «определение», которым предписывалось повсеместно «возглашать многолетие Богохранимой Державе Российской и Благоверному (?!) временному правительству». Великая ектенья, при которой возносилось многолетие Царствующему Монарху и Членам Царствующего Дома была изуродована; теперь надлежало поминать Временное правительство, сплошь состоявшее из краснобаев, авантюристов и изменников. Как написал позже С.Н. Булгаков, «Россия вступила на свой крестный путь в день, когда перестала открыто молиться за Царя».

«Новый Синод»  навсегда обессмертил себя  ещё одним особо позорным действием. 9 марта 1917 года появилось просто похабное, иначе и назвать нельзя, обращение Синода ко всем «чадам Православной Церкви». В нем синодальные кликуши заявляли: «Свершилась Воля Божия. Россия вступила на путь новой государственной жизни. Да благословит Господь нашу великую Родину счастьем и славой на её новом пути… Довертись Временному правительству; все вместе и каждый в отдельности приложите усилия, чтобы трудами и подвигами, молитвою и повиновением облегчить ему  великое дело водворения новых начал государственной жизни и общим разумом вывеси Россию на путь истинной свободы, счастья и славы». 

Господин В.Н. Львов и подвластные ему клирики позволяли себе витийствовать от Имени Всевышнего, Который, по их мнению,  должен был «благословить» пустые слова «временных», а на самом деле - трусость, измену и обман! Кредо нового главы Синода было простым, незатейливым, но отвечающим «требованиям момента». «Я боюсь равнодушия, а всякий бунт приветствую; я исполняю волю народа, я гоню архиереев, ибо народ этого требует». 

Что вкладывал самозваный управитель Синода в понятие «народ» не ясно, но ясно другое. Никакого отношения в духу Православия подобная бунтарская психология не имела.

Здесь уместна важная историческая констатация: В.Н. Львов и те из клириков, кто «радостно приветствовал» отречение от «старого мира, все получили своё. Никто не умер в тиши и покое. Многих расстреляли, а некоторых, например, того же В.Н. Львова, красная, «народная» власть умучила обысками, арестами близких, морила голодом. Он и умер в полном забвении в тюремной больнице в Томске. В этом невозможно не узреть кары Господней отступникам и богохульникам!

Подавляющее большинство из тех, кто морально готовил, осуществлял и радостно приветствовал Февральский переворот духовную природу Царской власти не чувствовали и не осознавали. Здесь, действительно, преобладали «слабоумные» персонажи. 

Однако находились и такие, кто неразрывную мистическую связь между Россией и Помазанником Божиим понимал. 

Ведь в глазах основной массы православного населения Царь оставался Царём даже после Его отречения от власти. 

Потому в кругу «светских богословов» и созрела идея «снять», «отменить» миропомазание. Инициаторами этого безумного, не имевшего исторического прецедента начинания, выступили лица,  «формировавшие  взгляды» и «оттачивавшие аргументы» по «обновлению Церкви» на петербургских  религиозно-философских собраниях, а затем в Религиозно-философском обществе или в модном салоне антицерковных «богоискателей» З.Н. Гиппиус и Д.С. Мережковского. 

Помимо упоминавшего В.Н. Львова, к числу главных инициаторов подобного антиканонического действия относился завсегдатай этих собраний, ставший в 1909 году председателем Религиозно-философского общества в Петербурге А.В. Карташев (1875-1960). В марте 1917 года он - товарищ обер-прокурора Синода, а в июле сменил Львова на этом посту. Затем, после ликвидации Святейшего Синода, оказался первым «министром исповеданий» Временного Правительства и в качестве такового открывал 16 (29) августа 1917 года в храме Христа Спасителя в Москве «Всероссийский церковный собор».  Позже, уже в период эмиграции, А.В. Карташев составил себе имя в качестве церковного историка, написав ряд серьезных работ. Но эта сторона в данном случае не представляет интереса, Важно только оттенить роль «светского богослова» А.В. Карташева в проведении  в жизнь вопиюще антиканонического, но с революционной, безбожной точки зрения вполне логичного действия – снятия миропомазания с Николая II.

В результате «обсуждений» совет Религиозно-Философского общества 11 марта 1917 года обратился к Временному правительству с заявлением. «Принятие Синодом акта отречения Царя от Престола по обычной канцелярской форме, - заявляли богословы-модернисты, -  «к сведению и исполнению» совершенно не соответствует тому огромной религиозной важности акту, которым Церковь признала Царя в священнодействии коронования Помазанником Божиим. Необходимо издать для раскрепощения народной совести и предотвращения возможности реставрации соответствующий акт от лица церковной иерархии, упраздняющий силу Таинства Брака и Священства». 

Да, видимо творческие посиделки в салоне Зинаиды Гиппиус и в ресторане «Донон» не прошли даром. Светские «богословы» настолько «развились» и  «просветились», что просто отбросили весь церковный опыт, всю многовековую историю церковоустроения. Они совершенно не хотели с этим считаться, их только пугала перспектива «реставрации»! Однако для того, чтобы «отменить» царское миропомазание, должна быть провозглашена «анафема» корононосителю, он должен быть отлучён от Церкви и никаким-то клириком, группой их или отдельным учреждением, а только соборным волеизъявлением, т.е. голосом всей Церкви. Только тогда подобный осуждённый мог бы стать «бывшим Царём».

В летописи православных государств подобного никогда не случалось. Однако революционный воздух «свободы» так пьянил, так возбуждал воображение, что авантюристы во власти просто потеряли способность мыслить адекватно, полагая, что решением государственного органа, ставшего инструментом «новой власти» - Синода - можно так легко, «по-революционному» решить вопрос, для Церкви имеющий первостепенное значение. 

Отменять общецерковные таинства, или их видоизменять – подобных прав не имеют  ни правители, ни церковные иерархи, даже самого высокого ранга. Только соборы, в первую очередь вселенские, обладают данной компетенцией. Вопиющее антиканоническое действие не получило своего завершения. Инициатива «новых богословов» не нашла поддержки по той простой причине, что благочестие Царя Николая II было настолько очевидным и бесспорным, что революционные ниспровергатели не нашли поддержки даже у насмерть перепуганного клира. 

Потому в июле 1918 года в Екатеринбурге убивали «не бывшего Царя», а именно Помазанника Божия. Об этом следует говорить прямо и громко, не оставляя места превратным толкованиям. Рассуждения же о том, что отход от власти Императора «автоматически» лишает его и Царского Миропомазания иначе как исторически глупыми и духовно невежественными и назвать нельзя.

Когда весть об убийстве Царя (о смерти других почти никто в тот момент не знал) дошла до Москвы, Святейший Патриарх Тихон произнес в московском Казанском соборе проповедь, где сказал: «Мы должны, повинуясь учению Слова Божия, осудить это дело, иначе кровь Расстрелянного падет и на нас, а не только на тех, кто совершил его. Не будем здесь оценивать и судить дела бывшего Государя: беспристрастный суд над Ним принадлежит истории, а Он теперь предстоит перед нелицеприятным судом Божиим. Но мы знаем, что Он отрекся от престола, делал это, имея в виду благо России и из любви к ней... Он ничего не предпринял для улучшения Своего положения, безропотно покорился судьбе... И вдруг Он приговаривается к расстрелу где-то в глубине России, небольшой кучкой людей, не за какую-то вину, а за то только, что Его будто бы кто-то хотел похитить. Приказ этот приводят в исполнение, и это деяние, уже после расстрела, одобряется высшей властью. Наша совесть примириться с этим не может, и мы должны во всеуслышание заявить об этом как христиане, как сыны Церкви. Пусть за это насказывают контрреволюционерами, пусть заточат в тюрьму, пусть нас расстреливают». Это был честный, мощный, страстный, но - единичный голос. В тот смутный момент истории Святой Патриарх спас честь Церкви…

В общем и целом Судьба Царя в тот момент мало кого занимала. На арене политической жизни, в, так называемой, «интеллигентной среде»  она не интересовала практически никого. Летом 1918 года никакого общественного осуждения гибели Царя в стране не наблюдалось. Пронзительную зарисовку общественного отупения оставила Марина Цветаева – великий русский поэт (1892-1941): «Стоим, ждем трамвая. Дождь. И мерзкий мальчишеский петушиный выкрик: «Расстрел Николая Романова!... Николай Романов расстрелян рабочим Белобородовым!». Смотрю на людей, тоже ждущих трамвая и тоже (тоже!) слышащих. Рабочие, рваная интеллигенция, солдаты, женщины с детьми. Ничего! Хоть бы что!  Покупают газету, проглядывают мельком, снова отворачивают глаза – куда? Да так, в пустоту». 

Историческая жизнь России завершалась, начиналось время жалкого исторического существования. Впереди – пустота и тлен. «И дым мучения их будет восходить во веки веков, и не будут иметь покоя ни днем, ни ночью поклоняющиеся зверю и образу его и принимающие начертание имени его» (Откровение. 14.11). 


Список источников и литературы

  1. Архиепископ Иоанн. Святая Русь – Русская Земля. М., 1997. С. 74.
  2. Арцыбашев М. Записки писателя//Литература русского зарубежья, Антология. М., 1991. С. 445-447.
  3. Богословские труды. Т., 34. М., 1998. С.337-338.
  4. Боханов А.Н. Николай II.М., 2008. С. 410.
  5. Боханов А.Н. Российская империя: образ и смысл. М.: изд. ФИВ, 2012, 591 с.
  6. Вострышев М. Патриарх Тихон. М., 1995. С. 120.
  7. Дневники Императора Николая II. М., 1991. С. 625.
  8. Ильин И.А. Собрание сочинений. М., 2001. С. 144.
  9. Марков Н.Е. Войны тёмных сил. М.. 2002. С. 385.
  10. Митрополит Вениамин (Федченков). На рубеже двух эпох. М., 1994. С. 150-152.
  11. Митрополит Иоанн Русская Симфония. Очерки русской историософии. СПб.,2009. С. 347, 457.
  12. Лопухин П.С. Преподобный Серафим Саровский и монархическая идея//Православная жизнь. Джорданвилл (США). 1992. N 10. С. 15.
  13. Людендорф Эрик. Мои воспоминания о войне. М., 2007. С. 188,189.
  14. О канонизации Государя Императора Николая II. Сборник статей и документов научно-богословской  конференции, состоявшейся  в Москве  29. 04. 1999 года. М., 1999. С. 5.
  15. Половцов  П.А. Дни затмения. Записки главнокомандующего войсками Петроградского военного округа генерала П.А. Половцова в 1917 году. Париж. 1937. (Репринт: Москва 1990).
  16. Протоиерей Александр Шаргунов. Православная Монархия и новый мировой порядок. М., 1999. С. 29.
  17. Протоиерей Владислав Цыпин. История Русской Церкви. 1917-1997. М., 1997. С. 12.
  18. Протоиерей Георгий Флоровский. Пути русского богословия. Париж. 1937. С. 389.
  19. Протоиерей Иоанн Восторгов. Полное собрание сочинений в 5-ти томах. СПб., 1995.  Т. 4. С. 250.
  20. Протоиерей Никольский К.Т. Пособие к изучению устава богослужения Православной Церкви. СПб.. 1907. С. 35.
  21. Протоиерей Сергей Булгаков. Автобиографические заметки. Париж. 1991. С. 303.
  22. Пьер Жильяр. Трагическая судьба Русской Императорской Фамилии//Царственные мученики в воспоминаниях верноподданных. М., 1999. С. 591.
  23. Россия перед Вторым Пришествием. Материалы к очерку Русской эсхатологии. Составители С. и Т. Фомины. Т.1-2. М., 1998, 2002. Т. 2. С. 147.
  24. Российский Императорский Дом. Дневники. Письма. Фотографии. М., 1992. С. 117.
  25. Сергей Булгаков Из «Дневника»// Вестник Русского христианского движения. N 130. Париж. 1979. С. 256.
  26. Сказание о венчании на Царство Русских Царей и Императоров. Составил П.П. Пятницкий. М., 1896. С. 95.
  27. Товарищ обер-прокурора Святейшего Синода князь Н.Д Жевахов. Воспоминания. Т. 1-2. М.,1993. Т. 1. С. 288.
  28. Франк С.Л. Из размышлений о русской революции//Новый мир. М., 1990. N 4.  С. 213.
  29. Церковные ведомости. Петроград, 1917, N 9-15. С. 57.

 Николай II (серия ЖЗЛ)
 Николай II
 Последний Царь (серия Царский Дом)
 Император Николай II
Николай II

Книга, которая включена в перечень «100 книг», рекомендуемый школьникам к самостоятельному прочтению.

Александр III

"...Эта книга о русском человеке, его мыслях, чувствах, представлениях. Он любил Родину, как свою мать, искренней сыновней любовью всю жизнь. Он всю свою жизнь служил этой Родине. В этом смысле эта книга очень познавательна" - Александр Боханов (ИАС Русская народная линия, 22 января 2013 года).