СОБЫТИЯ конца февраля – начала марта 1917 года, когда в период жесточайшей Мировой войны, пала монархическая власть и началось всемерное крушение Православной России, навсегда остались эпохальным тёмным рубежом в Отечественной истории. В нижеследующем изложении речь пойдёт не об эмпирической стороне того судьбоносного перелома, а об онтологическом смысле явления в общем контексте Русской истории. 

О гибели Монархии так много написано и сказано, что, казалось бы, никакое умозаключение ничего нового добавить уже не может. Однако так может казаться только на первый взгляд. 

Большинство, подавляющее большинство выводов и констатаций касательно причин падения Монархии, вращается вокруг давно набивших оскомину сюжетов: «о недееспособности царского правительства», о нежелании власти призвать к управлению «общественных деятелей», о «нарастании экономического кризиса», об «отсутствии надлежащего военного руководства». Чрезвычайно востребованной в кругах русской монархической эмиграции оказалась и тема антицарского «заговора», участниками которого объявлялся высший генералитет и представители политического бомонда – почти все, как утверждалось, из «кругов масонов».

Каждый из указанных выводов – перечислены только базовые, наряду с которыми существует масса вариаций и комбинаций – имеет право на существование. В бурной событийной эмпирике предреволюционной и революционной поры можно отыскать какие-то элементы и факты, подтверждающие ту или иную точку зрения. 

Однако главный, системный вопрос: почему пала не просто монархическая власть, а исчезло Православное Царство - подобные умозаключения не проясняют. 

В Русской истории различных периодов можно отыскать немало примеров, когда и «политика была не та», и высшие должностные лица являлись «слабыми», и экономическая ситуация оказывалась невероятно сложной, и даже монархи явно не соответствовали своему высокому духовному предназначению (например, Александр I). 

Практически всегда наличествовали и разномастные ненавистники царского режима, постоянно инспирировавшие заговоры, желавшие посеять смуту и мечтавшие о ниспровержении коронной власти. При этом Царство стояло нерушимо, выдерживая натиск разнообразных врагов, как извне, так и изнутри. 

Почему же именно в 1917 году Царство пало?

По следам горячих событий ярче всех недоумения от грандиозного крушения выразил в 1918 году парадоксальный Василий Розанов. «Русь слиняла в два дня. Самое большее – в три…Поразительно, что она разом рассыпалась вся, до подробностей, до частностей… Не осталось Царства, не осталось Церкви, не осталось войска, и не осталось рабочего класса…Ну что же: пришла смерть, и, значит, пришло время смерти…Печаль не в смерти…Если нет смерти человека «без воли Божией», то как мы могли допустить, могли бы подумать, что может настать смерть народная, царственная «без воли Божией»? Значит Бог не захотел более быть Руси… Значит, мы не нужны в подсолнечной и уходим в какую-то ночь. Ночь. Небытие. Могила».

Крушение «антинародного режима» в 1917 году и последующие затем страшные события протрезвили некоторых из недавних идеологов «освобожденчества», тех «властителей дум передовой интеллигенции», имена которых у многих были на слуху все предреволюционные годы. 

В 1923 году известный общественный деятель П.Б. Струве восклицал на страницах парижской «Русской мысли»: «Я понимаю, что иностранцы, даже самые благожелательные к русскому народу, могут верить в легенду о «царизме» как злом гении русского народа. Но, ни один русский человек, если он знает факты и способен их оценивать, не может уже верить в эту легенду. Русская революция её окончательно опровергла. При зловещем свете пожара русской революции русские люди вновь пережили, перечувствовали и передумали тысячелетнюю историю своего народа и государства». 

Новым пониманием истории и русского исторического опыта при «зловещем свете пожара» революции «озарился» в ту переломную эпоху не только П.Б. Струве, ставший «монархистом из русского патриотизма». Первым удивительным актом «коллективного прозрения»  оказался сборник «Из глубины», который был составлен  летом 1918 года. В него вошли статьи двенадцати авторов, пятеро из которых - Н.А Бердяев, С.Н. Булгаков, А.С. Изгоев, П.Б. Струве, С.Л Франк - являлись авторами статей  сборника «Вехи», появившегося за девять лет до того, ещё в эпоху «царизма». Фактически «Из глубины» и стал как бы вторым изданием «Вех», где  почти через десять лет подводились итоги тех предсказаний и предчувствий, которые владели «духовно обеспокоенными» умами  ещё в «эпоху самовластья». 

Итоги оказались удручающими. 

Погребальные вердикты и чуть ли не проклятия неслись по адресу интеллигенции, политических деятелей либерально-демократического направлений, по адресу их тактических приёмов и идеологических установок. За крушение России на лидеров «прогрессивной общественности» авторы сборника «Из глубины» возлагали не меньше вины, чем на деятелей павшей монархии. Правда, особых сожалений в 1918 году по поводу падения самодержавной системы интеллектуалы ещё не выражали. «Озарения» в этой области наступят позже, уже после поражения всего «Белого дела». Именно тогда началась коренная переоценка представлений, заставившая, например, П.Б. Струве на страницах парижской газеты «Возрождение» посылать свои извинения во след погибшему Царю Николаю II, за те оскорбительные выпады против Него, которые он допускал на страницах антимонархического журнала «Освобождение» в 1904-1905 годах. 

Все статьи в сборнике «Из глубины» несут печать начавшейся глубочайшей переоценки деятельности всех оппозиционных власти сил, взращенных в той атмосфере «идеологии государственного отщепенства», опасность которой для государства и народа предвидел ещё Ф.М. Достоевский. По горячим следам революции 1905-1907 годов о том же на страница сборника «Вехи» в 1909 году впервые заговорили и русские интеллектуалы «либеральной» и даже «социал-демократической» ориентации, «семь смиренных», как с злой иронией назвал авторов «Вех» Д.С. Мережковский. 

Узловую причину радикализма русской интеллигенции Н.А. Бердяев как раз и узрел в безрелигиозности её. «Как всякая среда вырабатывает свои привычки, свои верования, так  и традиционный атеизм русской интеллигенции сделался как бы самой собою разумеющейся её особенностью, о которой даже не говорят, признаком хорошего тона». 

В свою очередь литературовед и публицист М.О. Гершензон (1869-1925) откровенно констатировал враждебность народа к интеллигенции, к её образу жизни и строю мыслей и почти истерически восклицал: «Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом, - бояться его мы должны пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими  штыками и тюрьмами ещё ограждает нас от ярости народной».

В статье  «Интеллигенция и революция» П.Б. Струве заключал, что «в  безрелигиозном отщепенстве  от государства русской интеллигенции – ключ к пониманию пережитой и переживаемой нами революции». Данный тезис в тот период и вызвал особенно злобные нападки со стороны недавних соратников П.Б Струве по «освободительной борьбе». 

Однако в 1918 году, уже в период политического господства шайки коммунистов-интеллигентов, сказанное в «Вехах» представлялось сбывшимся пророчеством. Сборник «Из глубины» и можно воспринимать как коллективный и публичный акт покаяния известных представителей русской интеллигенции. Правда, каялись они не за себя и от себя, а от имени как бы «ордена интеллигенции».

В статье «Духи русской революции» недавний «марксист», а затем «розовый идеалист» Н.А. Бердяев (1874-1948) переоценивал собственные взгляды и вынужден делать немыслимые ранее для него признания. По его словам, «слишком многое привыкли у нас относить на счет Самодержавия, всё зло и тьму нашей жизни хотели им объяснить. Но этим только сбрасывали с себя русские люди бремя ответственности и приучали себя к безответственности. Нет уже Самодержавия, а русская тьма и русское зло остались». И далее, предлагая своеобразную инверсию довода Достоевского о «тёмных глубинах души человеческой», Бердяев заключал: «Тьма и зло заложены глубже, не в социальных оболочках народа, а в духовном его ядре». 

Здесь уместна небольшая ремарка. О том, что имел в виду в данном случае интеллектуал под понятием «духовного ядра» не ясно. Если же Бердяев разумел Православие, о чём он и написал позднее, то можно только поразиться степени духовного варварства, в которой пребывал человек, ставший позднее одним из известнейших русских философов. Ведь именно Вера Христова созиждела и нравственный облик Русского народа и выпестовала мощнейшее Русское Государство, державшие, сдерживающие  и удерживающие сатанинские силы много веков. «Тьма и зло» заключены были не «духовном ядре», а в тех духовных силах, политических направлениях и цивилизационных искушениях, которые многие века атаковали то самое «духовное ядро» народа, составлявшее основу всего русского миропорядка… 

Интеллигенты в 1918 году оглашали такие суждения о недееспособности «прогрессивных сил», которые совсем недавно в их среде квалифицировали бы как «реакционные». Теперь же, лишенные защиты и покровительства так страстно ненавидимого «царизма», и оказавшись перед лицом озверелой народной толпы, «русские европейцы» содрогнулись, ужаснулись и начали бичевать всех и вся. «Монархия рухнула с поразительной быстротой. Русская интеллигенция в лице её политических партий вынуждена немедленно из оппозиции перестроиться в органы власти. Тут-то её и постигло банкротство, заставившее забыть даже провал монархии», -  заключал один из «отцов-основателей» Конституционно-демократической (кадетской) партии, «непримиримый либерал» А.С. Изгоев (1872-1935). 

Ему вторил именитый «борец за свободу» профессор-либерал С.А. Котляревский (1873-1939). «На наших глазах произошло величайшее потрясение всех нравственных устоев русского народа, и если вообще мы способны что-нибудь понимать в наших испытаниях, мы должны понять, что эти устои держались сами на более глубоком основании народной веры. Когда она разрушалась, и на месте её насаждался чудовищный культ  своеволия и классовой ненависти, этим предопределялась и великая грядущая катастрофа». 

В свою очередь, либеральный публицист и начальник одного из отделов МИДа при Временном правительстве  В.Н. Муравьев (1885-1932) вообще поставил под сомнение правильность традиционно-интеллигентского, западнического восприятия Русской истории, которая нередко изображалась как «бессмыслица». По постреволюционным наблюдениям автора,  если вдумчиво относиться к явлениям исторической действительности, то «мы увидим, что там, где для нас нет смысла, в том значении, какое мы сейчас ищем, был все же другой смысл, сокрытый от нас нашей неспособностью его уловить. Мы увидим, что все не связанные и как будто не согласованные проявления обладали на самом деле великой действенностью, что указывает на их внутреннюю слиянность. Мы поймем, что там, где не было мысли, в европейском смысле, было, быть может, больше, чем мысль – было цельное ощущение действительности». 

Здесь уже вырисовывается совершенно иной гносеологический приём в постижении Русской истории, уже явно различимы признаки  провиденциализма и релятивизма, характерные для христианской историософии, но которым никогда ранее не находилось места в багаже секулярного знания.  Конечно, до признания Высшего Промысла, как главного творца истории, тут ещё далеко, но поворот к признанию  Воли Божией как очевидного исторического фактора в подобных рассуждениях уже явно наличествует. 

В русле указанной мировоззренческой трансформации, совершенно по-другому зазвучала и тема власти. «Старая русская власть была гораздо ближе к народу, чем интеллигенция. Она не только механически опиралась на народ. Она была со всем, что ее окружало и ею питалось, частью русского образованного общества, сохранившей связь со своей историей. При всех ошибках старой власти надо признать, что она до последнего дня оставалась на своем посту и сделала всё возможное, со своей точки зрения, чтобы спасти остатки завещанного ей прошлым духовного наследия», - констатировал В.Н. Муравьёв.

Не менее радикальные переоценки былых мировоззренческих пристрастий демонстрировал и «свободный философ» С.Л. Франк (1877-1950). Революцию  он рассматривал  как «Божью кару», ниспосланную России и русскому народу. Разнузданную революционную стихию он воспринял  как проявление тёмных инстинктов, коренившихся  в потаенных глубинах народной среды, в той подпольной, «человеческой метафизике», с такой силой и душевным содроганием описанной Ф.М. Достоевским. 

В аналитическом эссе, опубликованном в сборнике «Из глубины»,  Франк поставил исторический диагноз: революция была «не убийством» России, как гласил  популярный уже в 1918 году штамп, а «самоубийством великого народа».  Здесь Франк как бы вторил В.В. Розанову (1856-1919), который чуть раньше в своем «Апокалипсисе нашего времени» задавался вопросом: «Собственно, отчего мы умираем?». И далее,  без тени сомнения, отвечал: «Мы умираем от единственной и основательной причины: неуважения себя. Мы, собственно, самоубиваемся». 

Оценка всех политических «поводырей», всех фракций руководящего меньшинства у Франка откровенно нелицеприятная. Монархический консерватизм, «хоть и создал великое государство», но потерял со временем свой творческий потенциал и  был обречен на поражение. Либерализм же, «проникнутый антигосударственным, чисто отрицательным духом»,  не имел ни навыков, ни желания считаться с национально-государственными задачами, не смог осознать национальную проблематику в качестве положительной идеи. Особо же беспощадна у Франка характеристика «этуалей Февраля», этих, как он их называл, «слабонервных и слабоумных интеллигентов-социалистов», вся деятельность которых была направлена  «на разрушение государственной и гражданской дисциплины народа, на затаптывание в грязь самой патриотической идеи, на разнуздание, под именем рабочего и аграрного движения, корыстолюбивых инстинктов и классовой ненависти в народных массах». 

Падение великого историко-культурного феномена под названием «Российская Империя» чрезвычайно интересовало и волновало С.Л. Франка и в эмиграции. Старые секулярные схемы «исторического процесса» ему представлялись теперь не только неубедительными, но и фальшивыми. И он открывает то, что давно до него было открыто православной мыслью, но что для светского, нерелигиозного и внецерковного ума представлялось «тайной за семью печатями». Теперь философ усматривает первопричину  «Катастрофы 1917 года» не в текущих обстоятельствах политической реальности недавнего прошлого, а старается понять и осмыслить органические социальные корни грандиозного «эсхатологического акта». На страницах  парижской «Русской мысли»  в 1923 году он сделал исторически адекватный анализ «Русского Апокалипсиса», и из этого заключения уместно привести пространную выдержку. 

«Подлинным фундаментом русской государственности был не общественно-сословный строй и не господствовавшая бытовая культура, а была её политическая форма – монархия. Замечательный, в сущности общеизвестной, но во всем своем значении не оцененной особенностью русского общественно-государственного строя было то, что в народном сознании и в народной вере была непосредственно укреплена только сама верховная власть – власть царя; всё остальное – сословные отношения, местное самоуправление, суд, администрация, крупная промышленность, банки, вся утонченная культура образованных классов, литература и искусство, университеты, консерватории, академии, всё это в том или ином отношении держалось лишь косвенно, силою царской власти, и не имело непосредственных корней в народном сознании. Глубоко в недрах исторической почвы, в последних религиозных глубинах народной души было укреплено корнями – казалось незыблемо – могучее древо монархии; всё остальное, что было в России, - вся правовая, общественная, бытовая и духовная культура произрастала из её ствола и держалась только им; как листья, цветы и плоды – произведения этой культуры висели над почвой, непосредственно с ней не соприкасаясь,  и не имея в ней собственных корней. Это трагическое положение всегда беспокоило русское образованное общество; но оно сознавалось им лишь смутно – иначе как объяснить то роковое историческое заблуждение, которое позволило носителям русской культуры – в том числе и величайшим её гениям – в течение более 100 лет систематически подрубать единственную её опору? Неудивительно, что с крушением монархии рухнуло сразу и всё остальное – вся русская общественность и культура, - ибо мужицкой России она была непонятна, чужда и – по его сознанию - не нужна». 

 Николай II (серия ЖЗЛ)
 Николай II
 Последний Царь (серия Царский Дом)
 Император Николай II
Николай II

Книга, которая включена в перечень «100 книг», рекомендуемый школьникам к самостоятельному прочтению.

Александр III

"...Эта книга о русском человеке, его мыслях, чувствах, представлениях. Он любил Родину, как свою мать, искренней сыновней любовью всю жизнь. Он всю свою жизнь служил этой Родине. В этом смысле эта книга очень познавательна" - Александр Боханов (ИАС Русская народная линия, 22 января 2013 года).